Книга Полынь – сухие слёзы, страница 169 – Анастасия Дробина

— Ступай. Время дорого, – не сводя с неё взгляда, сказал он.

— Что ты вздумал, Ефим? – одними губами спросила она, подходя к нему. – Не бери грех на душу…

— Всё едино в раю не бывать, – без улыбки отозвался Ефим. – Устя Даниловна, всяко быть может, вдруг не увидимся боле. Прости тогда, коли грешен в чём был.

— Господь с тобой. И ты меня прости, – шёпотом отозвалась Устинья. – Не ходил бы, Ефим… А?

— Коль вернусь – пойдёшь за меня? – перебил он. – Мне, кроме тебя, никого не надобно. И тятя не заставит!

Устинья не успела и рта открыть, а Ефим уже исчез, не дождавшись её ответа: лишь качнулись кусты возле безмолвного, тёмного господского дома, а её всю обдало ледяной росой с веток.

— Господи… – прошептала она, не в силах шевельнуться. – Господи, Богородица Пречистая… Да как же…

— Устя, да где ты? – раздался сердитый, приглушённый голос Антипа. Спохватившись, Устинья подобрала отяжелевший от влаги подол и полезла через крапиву к пологому берегу пруда.

Ефим, сжимая в руке мокрый от росы топор, медленно пошёл вокруг дома. Тот стоял тёмный, неподвижный. Ещё не вставали даже девки, которые по утрам носили воду и ставили самовар. Звёзды ещё были ярки, но на востоке уже неумолимо разрасталась бледная полоса, и Ефим понял, что нужно торопиться. В господском доме он не бывал никогда и сейчас пожалел об этом; горниц здесь больше дюжины, поди догадайся, в какой ночует Упыриха… Но долго раздумывать парню не пришлось: из дома донеслось вялое шлёпанье босых ног, стукнул засов, протяжно скрипнула, открываясь, дверь, и на крыльце появилась девка, протирая воспалённые от недосыпа глаза. На шее у неё была заклёпана рогатка. Железные прутья торчали из неё на четыре стороны. Девка привычно поскребла под ошейником пальцем, сморщилась от боли, взяла стоящее у крыльца ведро и побрела через двор к колодцу. Ефим дождался, пока она отойдёт подальше, и неслышной тенью скользнул в пахнущее мышами и дёгтем нутро дома.

Он оказался в тёмных сенях и пошёл наугад, держась за бревенчатую стену, молясь лишь об одном: чтобы не опрокинуть чего-нибудь ненароком. Совсем рядом слышался многоголосый, переливчатый мужской храп, по которому Ефим заключил, что поблизости находится людская. Впереди была открыта дверь; осторожно подойдя, Ефим увидел огромную кухню, толстый зад кухарки в длинной рубахе, сунувшейся по самые плечи в нутро печи и вздувающей огонь. Ефим неслышно отошёл от кухни, проскользнул мимо открытой двери в девичью, где на лавках и на полу спали дворовые девчонки. Ни одна даже не подняла головы, когда Ефим, сдёрнув сапоги, шагнул мимо, в коридор, ведущий на господскую половину.

Трухлявые половицы скрипели немилосердно, как ни старался Ефим ступать по-кошачьи босыми ногами. Но никто почему-то не выскакивал навстречу, никто не орал: «Стой! Держи вора!» Помянув всех святых, Ефим вступил в анфиладу тёмных комнат. Даже в полумраке было видно, что здесь давно никто не жил: смутно белели силуэты зачехлённой мебели, поблёскивал пыльный паркет. В самом конце коридора Ефиму почудилась полоска света из-под закрытой двери. Он замер, огляделся. Вокруг по-прежнему никого не было; чуть слышался стук котелков из кухни.

Ещё не подойдя, Ефим понял, что не ошибся: за дверью явно кто-то был. Слышалось копошение, шаги в мягких комнатных туфлях, шуршание материи. Ефим посмотрел на дверь. Она казалась запертой. Сощурившись, парень напряжённо соображал: то ли постучать, то ли попробовать толкнуть дверь наудачу. А что, если в самом деле заперта? Выбить, поднять шум? Сбегутся дворовые, повяжут… А если и не повяжут, всё равно дело останется несделанным. Мать честная, как быть-то?