Книга Полынь – сухие слёзы, страница 170 – Анастасия Дробина

— Охти, мать господня…

Испуганный, чуть слышный шёпот за спиной показался Силину громом небесным. Он замер. Медленно повернул голову. На лестнице стояла девчонка в рогатке, которую он видел несколько минут назад. Сейчас в её тонкой, дрожащей от напряжения руке было полное ведро воды. Когда она встретилась взглядом с Ефимом, глаза её сделались совершенно круглыми, рот открылся, и Ефим понял, что сейчас девка заверещит на весь дом. Прыгнув к ней, он молча, с силой зажал ей рот свободной от топора рукой.

— Не кричи, – попросил шёпотом. – Задушу.

Девчонка затрясла головой – не буду, мол. Жалобным жестом попросила освободить её. Ефим, поколебавшись с минуту, отпустил руку. Он следил за девчонкой настороженно, каждый миг ожидая истошного вопля, но та, держась за стену, только морщилась от боли и силилась поудобнее пристроить тяжёлую рогатку на стёртой в кровь шее. Когда ей это удалось, она подняла глаза на парня.

— Ты пошто здесь? Я тебя знаю… Силин ты, Ефим…

— А ты кто? – шёпотом спросил он.

— Фенька. Небось, не заголосю… Ты пошто здесь?

— Фенька, подлая, с кем ты там? – раздался вдруг из-за двери знакомый скрипучий голос. Девчонка вздрогнула. В упор посмотрела на Ефима, словно только сейчас заметив топор в его руке. Он, поймав этот взгляд, кивнул. Фенька закрыла глаза, медленно, глубоко вздохнула… И вдруг громко крикнула:

— Самоварчик извольте, Амалья Казимировна!

— Так входи, поганка, что копаешься там?

Ефим отстранил Феньку и, с силой толкнув дверь, вошёл в горницу.

В комнате управляющей было ещё темно; слабым жёлтым светом горела свеча на низком столике, освещая стопку расходных книг и одну из них, раскрытую на середине, с исписанными мелким почерком страницами. Чернильница в виде бронзовой черепахи была открыта. На спинке стула висела женская душегрея, свешиваясь складками до пола; туфли валялись на сморщенном домотканом половике.

Упыриха в ночной кофте сидела спиной к двери перед тусклым, засиженным мухами зеркалом. Её длинные, редкие, мышиного цвета волосы были откинуты на спину, рядом, на столике лежал гребень, шпильки в беспорядке рассыпались на скатерти.

— Где болтаешься, мерзавка? – не оборачиваясь, спросила она. – Вовсе страх потеряли? Ставь самовар, вели Гараське запрягать, в Рассохино поедем, там нынче… – Она вдруг осеклась, заметив в зеркале стоящего на пороге Ефима.

— Кто здесь? – Она резко обернулась, блёклые глаза упёрлись в парня, словно два гвоздя. Мгновение они молча смотрели друг на друга. Затем Упыриха стремительно вскочила и кинулась к окну. Но Ефим, опередив её, одним прыжком покрыл расстояние между дверью и окном и сбил Упыриху на пол. Куда пропал из его руки топор, в какой миг он выронил его, Ефим не заметил. Навалившись всем телом на яростно отбивающуюся женщину, он стиснул руками её горло и не отпускал до тех пор, пока она, содрогнувшись в последний раз, не обмякла.

Убедившись, что Упыриха больше не шевелится, Ефим поднялся на ноги. Пол под ногами качался, перед глазами плыли разноцветные пятна, к горлу удушливой волной подступала дурнота. Шатаясь, он подошёл к столу, тяжело опёрся на него кулаками, постоял немного, борясь с тошнотой и не решаясь повернуться к распростёртому на полу телу. Долго стоял не двигаясь, отчётливо понимая, что теряет время, что с минуты на минуту могут войти, – и чувствуя, что при первом же движении его вывернет наизнанку.