Книга Полынь – сухие слёзы, страница 89 – Анастасия Дробина

На голубятне было тихо: турманы не кувыркались над тесовой крышей, не слышалось воркования голубок; вокруг головок клевера вились с басовитым гудением шмели. Вера уже свернула было на дорожку к парку, когда вдруг совсем рядом, напугав её, послышался хрипловатый голос:

— Подержи-ка, барин… Выправлять крыло-то надо. Кошка, видать, цапнула его.

— Сейчас, – ответил голос Сергея, и Вера, поспешно шагнув в густую липовую тень, увидела в высокой траве у голубятни седую голову Митрича. Сергей спрыгнул к нему из деревянного домика, подошёл, сел рядом.

— Дай возьму.

— Да головку-то тоже придержи. Глупа птица-то. Не разумеет, что ей помочь хотят. Вся в хозяина, прости господи.

— Может быть, уже довольно? – сердито сказал Сергей, и тут же послышался суровый окрик старика:

— Ты чего, барин, дёрнулся-то, чего? Больно сделаешь… Держи покойно, а коль собой не владаешь, так отдай мне.

— Ничего, подержу, – сквозь зубы ответил мальчик. Некоторое время тишина нарушалась лишь гульканьем возмущённого голубя. Потом Митрич довольно крякнул:

— Ну вот… слава богу. Теперь сажай его в голубятню, пущай в себя придёт. Даст бог, через три денька уж сызнова закувыркает. А ты ступай домой, свою гаграфею учи, мамзель не расстраивай. И так уж во всей красе себя обозначил, нечего сказать… Хорошо, что барышня добрая, вступилась, а другие-то чуть чего – сейчас папеньке жалиться бежали! Не помнишь, запамятовал? И то – видать, мало с тебя шкуру-то спущали!

— Митрич!!! – взвился Серёжа. Из-за липовых ветвей Вере прекрасно было видно его покрасневшее, злое лицо, и она страстно молилась о том, чтобы остаться незамеченной.

— Ась?.. – невозмутимо спросил старик. – В кои-то веки стоящая мамзель приехала, так и ту доведёшь! Ну, так что ж… Твоё дело господское, грошей не считать. Сиди всю жисть на голубятне, свисти в дулю. Братец по военной линии пойдёт, будет, как папенька, всего уездного дворянства водителем… А то и енаралом!

— Зато я старший, и всё наследство моё будет! – заносчиво заявил Серёжа.

— Знамо, будет, – спокойно подтвердил Митрич. – Только Николай Станиславыч и своими силами не хужей достаток у государя заслужит, коль учён да старателен окажется. Дед ваш два двора и шесть крепостных имел, вместе с ими коров пас. А как грянула война, так и заслужить у отца-анператора сумел! Вон какое богатство детям-внукам оставил! Ну, что ж… Младший братец-то тебя, поди, не оставит. Как просвистишь батюшкино наследство, – небось, в приживалы возьмёт, трубку подносить.

«Господи… – ужаснулась Вера, прижимаясь спиной к старой липе и благодаря бога за то, что её коричневое платье превосходно сливается со стволом дерева. – Что за глупый старик, как же он решается так говорить с барчуком…» Вглядываясь через лиственную завесу в перекошенное от бешенства лицо Серёжи, она ожидала взрыва, злого крика, брани… Но к её страшному изумлению, мальчик молчал, лишь гневно сопя.

— Так что ж теперь прикажешь делать?! – наконец процедил он. – Скакать вокруг этой нищей особы и выполнять её прихоти?

— Приказывать тебе – не моё дело, барин, – неторопливо ответил старик. – Только прихотев у барышни я не больно наблюдаю. Уж месяц с тобой мучится и ни разу не нажаловалась и голоса не подняла, да и братец с сестрицей весьма довольны, весёленьки бегают. Коли и эта тебе не годна, какову ж тогда надобно? Коли вовсе учиться не желаешь, так папеньке и скажи! Выпорет – да и плюнет на тебя! Барин уж и так уверился почти, что ты бестолочь стоеросовая. Как Вера Николаевна уедут – вовсе на воле окажешься, ни в корпус, ни опосля служить не поедешь. Куды ж тебе в корпус, коль над тобой, болваном, там товарищи потешаться станут?