Онлайн книга «Полдень, XXI век, 2011 № 11»
|
Лотарь сдвинул брови, но говорить пока ничего не стал. — Говорят, что скоро всей столице придется учить эльфийский… — И не помешало бы! А то что это – все кичимся своей высокородностью, а на чужом языке двух слов связать не можем. Перед послами стыдно! «А послов – послать, – говорила матушка. – Откуда приехали – туда и послать». — Двор болтает, что вы проводите больше времени с эльфом, чем с цесариной и княгиней Белта вместе взятыми. — Скучно, – потянулся цесарь. – Надоело. Потом, эти анекдоты по всему дворцу… «Цесарь знал, что княгиня Белта – белогорская шпионка, но она была так хороша в постели…» «Тайник» сдержанно улыбнулся: — Неужто ваш постельничий не может подобрать вам развлечения поспокойнее? — Знаете, Морел, здесь во дворце очень легко найти, с кем спать. И неизмеримо труднее – с кем бодрствовать. — Навищо вы тримаете його у неволи? – спросила жена. – Так не можно. — Говорите по-остландски, сударыня, – терпеливо сказал Лотарь. – Что же, вы его боитесь? Она покачала головой: — Мы не бачили вид ных зла. Ей бы еще играть в куклы, тоненькой девчушке, дочери гетмана из Эйреанны, которую выбрала для Лотаря мать. Нынешняя цесарина говорила «шо» вместо «что», боялась пышных приемов и ветра, гудящего в трубах. — А шо, Лоти, вин у вас так страшно вие? Чуете, шо спивае: «Унесу-у… Унесу-у…» Поначалу она честно старалась его полюбить. Но глупостью ее кто-то может воспользоваться, а «право веретена» в Державе никто не отменял. Хоть и пора бы. Об остроухих говорили, будто они не выносят неволи, но эльф принял заключение с беспокоящей невозмутимостью. Лотарь пытался вызвать заложника на разговор; высмотреть на совершенном лице проблеск чувства, различить интонации в эльфийской речи, которых, говорят, человеческое ухо не схватывает вовсе. Цесарь заставал Эрванна за чтением; за раскладыванием книг; за странной и сложной игрой в бисер, от которой тот мог не отрываться часами. Эльф вел себя, как путник, застигнутый снегопадом на почтовой станции. Ему просто надо было убить время. Двор боялся его так же беспочвенно и неумолимо, как и весь народ – тот усердно приписывал эльфам все сотрясающие страну бедствия – и голод, и морозы, и чуму с холерой – хотя с чего бы дивным распространять человеческую заразу? Только у цесарины, до замужества носившей эльфийское имя, не было к нему страха. Но ей Лотарь раз и навсегда запретил приближаться к Левому крылу. — Государь, – сказал Морел в другой раз, – вы не заключили эльфа в крепость оттого, что связаны Словом. Но какое Слово велит вам посещать Левое крыло? — Полноте, Морел, – Лотарь повел плечом. – Уж я знаю, как одиноко может быть пленнику… Цесарь сам не понимал, отчего его тянет в Левое крыло. Наверное, оттого, что никто не осмеливался сопровождать его туда; никто из придворных не стал бы искать его там – из странного чувства такта, обостренного, как любое чутье, необходимое для выживания. В последнее время Лотарь все чаще вспоминал об оставленных в библиотеке книгах. Он показал Эрванну садик за каменными стенами, который сам привык мерять шагами. Он не мог научиться читать выражение его лица. Цесарь не понимал никогда, отчего их называют прекрасными. Ненавидели, боялись, и все равно – «красив как эльф», «прекрасна, просто эльфийка»… Суди человека по его метафорам, говорили классики. Несовершенства в Эрванне не было, это верно. Ни одной неправильной черты. Но где в безупречности красота, как она может привлекать? |