Книга Запретная королева, страница 274 – Анна О’Брайен

Я справилась с приступом.

Но что же я скрывала на самом деле? В моем сознании ширилась пустота, громадный кратер, до самых краев заполненный беспросветным туманом. В те часы, когда это на меня накатывало, я не знала, что происходит вокруг. Это могло быть черное необъятное облако или же подкрадывающийся нарастающий ужас; так поднимается вода в реке после затяжных ливней – постепенно, все выше и выше. Мои руки, казалось, больше мне не принадлежали. Они меня не слушались. Губы стали ледяными, и я не могла внятно говорить. Слуги и члены моей семьи казались мне бестелесными призраками, возникающими из непроницаемой пелены тумана. Должно быть, все это время я ела, спала, одевалась. Но говорила ли я? Выходила ли из своей комнаты? Я не могла бы этого сказать.

Знал ли о моих страданиях Оуэн? Он, конечно, о чем-то догадывался, хотя последнее время часто бывал в отъезде, занятый делами. Да и как он мог ни о чем не знать, если я все больше и больше отдалялась от него и нашего мирка? Мой муж, как и я, ничего не говорил, но я знала, что он за мной наблюдает. Наверное, это он велел Гилье тщательно обо мне заботиться, потому что теперь она не отходила от меня ни на шаг.

— Вы в порядке? – спрашивал Оуэн меня всякий раз при встрече.

Безобидный, казалось бы, вопрос, но я замечала тревогу в его хмуром взгляде.

Я улыбалась мужу, касалась его руки, и туман рассеивался.

— Со мной все хорошо, любимый мой.

А когда он увлекал меня в постель, я забывала обо всем на свете, полностью отдаваясь любви – нашей с ним тайне, которая оживала, едва я оказывалась в его объятиях. Я прогоняла все свои страхи: что толку склоняться перед ними сейчас? Вскоре они все равно меня накроют.

Алиса все видела, но связывала мою отрешенную рассеянность и усилившуюся неуклюжесть с последней беременностью. И когда я выронила дорогой кубок и осколки цветного стекла разлетелись по полу и усыпали мои юбки и туфли, она лишь успокаивающе похлопала меня по руке и принялась вытирать остатки вина, а я беспомощно заплакала.

Четыре ребенка за четыре года, говорила мне Алиса. Что же удивительного в том, что порой я чувствую усталость, что мое тело не такое сильное, как хотелось бы, а реакции замедленные? Алиса поила меня своим универсальным средством от всех болезней, целебной травой, буквицей лекарственной во всевозможных формах – в виде толченого корня, отвара розовых цветков или смеси с болотной мятой, разбавленной вином, – пока этот горький вкус не стал для меня невыносимым.

— Вам полезно, – настаивала Алиса. – Для пищеварения. От болей. Помогает также при солнечном ударе. И от падучей болезни.

Мои провалы в сознании тревожили ее, но это была не падучая болезнь, не эпилепсия. Я принимала все эти снадобья – мне очень хотелось, чтобы буквица и в самом деле меня излечила, – но мысленно все чаще возвращалась к отцу и его существованию, оторванному от действительности. К отцу, который иногда не мог вспомнить собственного имени и лиц жены и детей, который мог внезапно прийти в бешенство: однажды он, обезумев, бегал по дворцу с пикой, разя и убивая несчастных, которые попадались ему на пути либо пытались остановить его для его же блага.

Я старалась прогонять эти воспоминания, но безуспешно. Они невольно проникали в мое сознание и в конце концов заставили признать, что слуги моего отца были для него скорее надзирателями. А также охраной, защищавшей и его самого, и других, поскольку он становился все более и более оторванным от реальности; в конце концов его пришлось изолировать.