Онлайн книга «Таинственный возлюбленный»
|
— Пока с этим ничего не поделаешь. Кстати говоря, меня очень беспокоит то, что мой падре Челестино бесследно исчез… * * * Казалось бы, все благоволило первому министру королевства Испании дону Мануэлю Годою, графу Алькудиа, инфанту Кастильскому. Враги были против него бессильны, женщины любили его; он же как ни в чем не бывало провел весь медовый месяц со своей юной задумчивой супругой, графиней Чинчон. А потом, спустя буквально несколько дней снова вернулся к графине Кастильофель, а попросту Пепе. Сначала, соблюдая приличия, он появлялся в ее дворце Бондад Реаль раз в неделю, потом два, потом еще чаще и с каждым разом задерживался все дольше. Еще через некоторое время рабочий кабинет первого министра был устроен прямо во дворце графини Кастильофель, а спустя полгода иностранные послы стали сообщать по дипломатической почте, что все государственные дела в Испании теперь вершатся во дворце Бондад Реаль, а сеньора Пепа раздает министерские портфели. Зачастую даже дуэнья сеньоры Пепы имела в решении тех или иных государственных вопросов больший вес, чем королевские министры. Все было хорошо у Годоя, все было ему доступно, все послушно, но триумф его, увы, разделялся лишь немногими особо избранными людьми. На улицах же на бывшего гвардейского офицера смотрели настолько косо, что он не мог выехать из дворца иначе, как в сопровождении большого эскорта из гвардейцев. Испания перестала любить его. Более того — она стала его ненавидеть. «Почему они так не любят меня? — недоумевал Мануэль, разглядывая в зеркале свои многочисленные ленты и ордена. — Почему? Я такой же испанец, плоть от плоти этой страны, жестокой, ленивой и прекрасной. Понятно, что я стою поперек горла всем этим высокомерным грандам и грандесам, вроде Осуны и Альбы, но я никогда не обижал простого народа. Наоборот, порой наши черные от грязи и солнца крестьяне гораздо ближе мне по духу, чем все эти выморочные гранды… Хорошо, я вынужден жить не в полях Бадахоса, а во дворце. Но и здесь я никому ничего плохого не сделал. В королевской семье — мир, в стране — мир. Смешно сказать, но я воистину стал Князем мира, а что еще надо стране? Ах да, теперь все меня обвиняют в том, что я проиграл войну этим голодранцам-республиканцам. Однако почему в этом же не обвиняют ни голландского, ни датского королей, ни, в конце концов, черт подери, австрийского императора?! В жизни, как в игре, карты всегда ложатся по-разному, и просто на сей раз французская чернь оказалась непобедимой; лягушатники бьют всех, кто бы ни оказался на их пути. И вот за то, что я понял это раньше других и предпочел водить дружбу со столь сильным противником, чем терпеть от него поражение за поражением, меня стали обвинять в измене. «Гнусный мир! Позорный мир!» — кричат все. А между тем, заключив мир, я сберег столько жизней, спас династию, страну, наконец. Теперь еще новое несчастье на мою голову — этот адмирал Нельсон. На суше — непобедимые французы, на море — непобедимые англичане. А мы между ними, как между молотом и наковальней, в результате чего неизбежно приходится воевать либо с теми, либо с другими. Но все же король с королевой благодарны мне не зря. Неужели, кроме них, действительно никто ничего не понимает? Всем застит глаза моя удача, мой взлет, мое богатство. Что и говорить, люди завистливы. «Предатель!» Надо же! Да ведь это самое ужасное у нас оскорбление! — Мануэль невольно вспомнил, что в юности в Кастуэре вытаскивал шпагу и за более «мягкие» словечки. И тогда никому в голову не приходило бросить ему в лицо «предатель». |