Книга Советско-Вьетнамский роман, страница 178 – Андрей Фальков

— На. Если дело пойдет, я тебя папе покажу. Он у меня режиссер, фильмы снимает в Голливуде. А я здесь учусь.

Сильвестр кивнул и молча спрятал визитку.

— А ты письма домой, маме, писал? – снова спросил Желудь.

— Нет.

— Жаль. А то бы папа издал. Сейчас спрос на такие воспоминания. Чтобы с ужасами, со слезой, с героизмом. Письма ветерана матери нехило толкнуть можно.

Сильвестр усмехнулся.

— У нас почти никто не писал.

— И дневники не вели?

— Нет.

— Жаль. Издать бы! Да еще загнуть про страдания, про ужасы войны! Куча зелени! А ты сам, часом подвиги не совершал?

— Подвиги? – Сильвестр задумался. Перед глазами у него замелькали банковские чеки от издательств с немеряным количеством нулей, – Да, совершал!

— Ну-ка, рассказывай! – Желудь придвинулся поближе.

И Сильвестра понесло. Он рассказывал про свои подвиги. Он рассказывал, как в ночном бою они заняли деревню. А потом их бросили десантом на русских, против которых боялась выступить эта сраная авиация. И он сумел взять в плен русского полковника.

Глаза Сильвестра округлились. Он рассказывал, как их любило мирное население, какие у него там были красивые девушки. Он рассказывал, как партизаны боялись их взвода. И лишь в самом конце рассказа упомянул, что побывал в плену. Очень кратко, не вдаваясь в подробности. Только упомянул, что его захватили в плен раненым, и то понадобилась рота русских. Желудь слушал молча.

— Во, давай, напиши про это! Только русского полковника не упоминай. Просто расскажи, как мочил русских десантников, напиши, как спасал пленных. Про пленных ты ведь все знаешь?

И Сильвестр начал писать. О подвигах. О пленных. О Вьетнаме. О себе. О том, как он, красивый и сильный, в жутких джунглях истреблял партизан и русских и освобождал пленных, как блестели его черные очки и мужественно выдвигалась челюсть. Его книга и сценарий имели успех. Он начал писать еще, и нулей на чеках все прибавлялось. Но это уже другая история.

* * *

Тем временем битва с демонстрантами на площади продолжалась. Полиция оттеснила буйную молодежь. Автобус с выбитыми стеклами сдал задом, развернулся и медленно пополз обратно. Далеко уехать ему все равно не дали. Движение снова остановилось. Окружающие их машины загудели, и перекличка гудков постепенно перешла в болезненный рев. Узкую улицу загораживал наряд полиции.

— Что еще? – сержант высунулся в разбитое окно.

— Объезжайте там! – он указал на поворот. – Здесь у нас съемка митинга в поддержку губернатора штата Мичиган!

— Кино? – Мюррей, хромая, начал пробираться к двери.

— Телевидение.

— Достали! Там демонстрация, здесь митинг с телевидением. Зачем?

— Поддержка республиканской партии на выборах.

Заинтересованный, Мюррей махнул сержанту.

— Подожди. Я погляжу.

Вокруг площади были расставлены огромные телекамеры на штативах, прожектора. Кабели от них тянулись к урчащему автобусу без окон. Молодой человек в кепке надрывным голосом считал в похожий на грушу микрофон. Царила деловая суета.

Мюррей остановился, опираясь на трость, и начал искать глазами выступающих. Тут кто-то так хлопнул его по плечу, что Мюррей покачнулся.

— Привет, старик!

Мюррей оглянулся. Перед ним стоял Джордж, тот самый, с которым они вместе учились в школе национальной гвардии.

— Вау, привет! – Мюррей хлопнул его по руке. – Как дела?