Книга Леди и дезертир, страница 72 – Шерил Сойер

Десерней стоял в холле, и его глаза были прикованы к ней. София не смогла произнести ни слова; она чувствовала комок в горле, который не давал ей ни дышать, ни говорить. Его взгляд приковывал ее к себе. Жак улыбнулся и поклонился ей.

— Спокойной ночи, леди Гамильтон. До скорого свидания.

До скорого. Он сказал: «До скорого».

Париж

Если я дурак, то я нахожусь в замечательной компании, так как никто не знает, как действовать. Само окружение меняется у нас на глазах. Первый день, когда мы ждали Бонапарта в Тюильри, был показателем всего. Люди горько сокрушались по поводу того, что в тронном зале все еще лежал синий ковер с эмблемой французского королевского дома. А потом кто-то подцепил ногой угол ковра и отогнул его назад, чтобы открылся следующий слой, где повсюду была изображена пчела Бонапарта. Таким образом, старый королевский ковер был выкинут, и его место в тронном зале занял императорский. Сам император был чрезвычайно доволен этим маневром. Он сразу же развил бурную деятельность, принимая решение о ссылке или аресте всех могущественных роялистов, таких как Талейран, Ларошфуко, Монтескье, и о захвате их земель и награбленных ими богатств.

Ему удалось сформировать правительство, несмотря на то что пришлось привлечь людей, которых он когда-то в прошлом обманул, оскорбил, возненавидел или уволил. Коленкур, возглавивший Министерство иностранных дел после командования армией. Даваит, величайший маршал, которого он оставил. Камо, который когда-то осуждал Бонапарта, а теперь помогал создавать новую «Свободную империю».

Париж, столица хамелеонов. Бенджамен Констан — в высшей степени ироническая фамилия — поливал грязью новую власть в «Журналь де Пари» и расхаживал туда — сюда как мученик обстоятельств. «Я скорее умру, чем попаду в эти руки!» — гордо заявлял он. Но после того как его вызвали к Бонапарту в Тюильри и предложили поучаствовать в создании новой конституции, его мнение изменилось на совершенно противоположное: «Восторг, изумление! Что он за удивительный человек!»

Никто, кроме Констана, не верит, что конституция значит для Бонапарта больше, чем бумажный змей. Он убежден, что люди хотят «знаменитой твердой руки императора». И нравится им это или нет, они ее почувствуют.

В ночь после прибытия, прежде чем Фуше был объявлен министром безопасности, он и старый Комбасер обсуждали сложившуюся ситуацию. Я сидел в углу кабинета, молча и внимательно слушая, но не предавая бумаге ни слова. В этой комнате где-то на стене есть панель, через которую Фуше спасся бегством в тот день, когда люди короля пришли арестовать его. Многое изменилось с тех пор, хотя вы бы не подумали так, глядя на гладкое лицо дьявола и слушая этот жалобный голос.

Комбасер указывал на то, что в системе идей Бонапарта нет разницы между понятиями «справедливость» и «национальная безопасность».

Фуше говорил со скучающим видом:

— Он не изменился. Он такой же деспот и так же безумен, каким был и всегда.

Комбасер настороженно посмотрел на него.

— Никто не знает, где они находятся. Мой секретарь ожидал, что в его дверь в любой момент может постучать полиция. — Когда Фуше никак не отреагировал, старик продолжал: — Но он был готов пересидеть это. Он дает Бонапарту пятнадцать дней; фактически мы заключили пари на этот счет.