Книга Кружевные закаты, страница 282 – Светлана Нина

Костя давно подозревал, чем для них могут кончиться их противозаконные занятия, поэтому с холодной головой оглядывал место их последнего пристанища. Сотни раз он воображал свою доблестную кончину, щедро обагренную слезами тысяч соратников. Сам он будет выглядеть мучеником за идею, за счастье нации. Ибо так и есть. Непримиримый в своей идее, он чуть ли ни с охотой отдавал свою жизнь за миф, понимая где-то в душе, что это чистой воды ребячество, но все равно с убежденностью упрямца закрывая на это глаза. «Хорошенькое же место для политических преступников!» – внутренне присвистнул он, досадуя на убогую обстановку виселицы и отсутствие зрителей.

Один из палачей невольно подумал, что хорошо все же, что отменили публичные казни. Слишком у этих троих изможденный вид – худые, изморенные сыростью и допросами. Уж ему ли не знать, как их проводят. Только девица чересчур… Просто волком смотрит. И прежде убийце не по своей воле, не способному даже осознать, что он творит, доводилось видеть исступление перед смертью, но мало кто настолько резал глаза. Рыдали, находились почти в беспамятстве, были отрешенными от внешнего мира, истово молящимися. Но ее он запомнит – такое неуемное выражение жажды жизни и одновременно боязни потерять честь, запросив пощаду. Понял это даже неискушенный в книжной премудрости работяга, добывающий пропитание несколько иначе, чем другие.

Тяжело Алине Крисницкой далась легенда о себе. Порой, захотев даже проявить слабость, не могла она предать возведенные собой же идеалы поведения. И ни разу не мелькнул в ней закономерный вопрос: «А для чего я держусь так?» И любили, и сочувствовали бы ей больше, если бы она проявляла больше чувства. Уж так повелось на Руси – слабых и ранимых жалеют и пытаются помочь; сильных побаиваются и потихоньку злорадствуют.

Взойдя на эшафот, затравленным смертельно тоскливым взором Алина обвела рабочих, столпившихся у подножия, медленно, точно каждое движение вытягивало из нее последние силы, повернула голову на хрупкой шейке к брату. Ее застигло сосредоточенное, едва не беспечное выражение его лица. Если бы она не знала, что и его временами одолевали сомнения, ни за что не поверила бы в это сейчас. Только вздувшиеся жилы на шее Кости позволили ей предположить, что он некоторым образом боится тоже. Строгий лик, ни кровинки, и даже, ей богу, по старой привычке Крисницкая готова была поспорить, что брат даже мимоходом улыбнулся. Несносный человек, так она и не осилила разгадку его натуры! Беременная возлюбленная, которая, должно быть, пропадет без них, угроза смерти, растоптанная в клочья семья и репутация, а он улыбается, кивает ей и как будто хочет выкрикнуть: «Все хорошо, дело наше живо! За нами придут такие же сорвиголовы».

Пока Алина пыталась запечатлеть последние мгновения жизни, к осужденным, покряхтывая, направился поп. Это привело ее в чувство. Вложив в свои слова все презрение к религиозному мракобесию, Крисницкая ледяным тоном, не забывая об уничижающем взгляде, отказалась поцеловать крест. Вид огорченного подобной ересью священнослужителя, явно сочувствующего смертникам, и позабавил и уколол ее. Не получилось Алине быть такой, какой ее хотел видеть Костя – продолжением себя. Здравый смысл вмешался в его грандиозные планы. Константин же, по всей видимости, воспринимал происходящее не как конец всему. Он думал: «Молодец сестра, держится», а не: «Бедная девочка, ей бы еще жить и жить». Впрочем, одним из девизов молодого Крисницкого (он был мастаком выдумывать всякие громкие фразы и восхищался произведенным, пусть только на самого себя, эффектом) было: «Если террористы будут жалеть себя и близких, они и добьются ничего». Он сам это придумал… Или стянул откуда-то.