Книга В плену королевских пристрастий, страница 136 – Марина Колесова

— Распрячь, распрягу, матушка, а возвращать их некому. Алина сказала это наши теперь лошадки, чтоб провизию возить, тоже подарок.

— Где ж их держать-то?

— Алина горских, вьючных лошадок привела, этим даже стойла не надо, лишь бы место, где постоять было, да клок травы дали б им… Они хоть и неказисты на вид, но цены им в горах нет. Я всегда о таких мечтала, матушка.

— Ой, и накажу я тебя, Лидия, за леность и мысли подобные, – строго взглянула на нее та.

— Любую епитимью наложите, матушка. Согласная я. Только лошадок не отбирайте. Я ж с ними теперь любой провизии на год вперед привезти смогу.

— Вот коли, отец-настоятель разрешит их оставить, то будешь убирать за ними и следить, раз так нужны они тебе.

— Буду, с радостью буду, матушка. Благодарю Вас.

— Иди Катерину отведи, – мать Серафима вздохнула и обернулась к Кэти, – Что сидишь-то? Али не слыхала, что мать твоя приехала или видеть ее не хочешь совсем?

— Хочу, – тихо прошептала Кэти, поднимаясь.

— Что-то незаметно, девонька, – мать Серафима удивленно качнула головой, – другая б на твоем месте уже летела б к своей матушке, к тому же такой, как она, а ты стоишь как изваяние замороженное. Не стой, иди, ждет она тебя.

Кэти в сопровождении Лидии вышла. Мать Серафима проводила ее долгим взглядом:

— И что за девочка… и не достучишься к ней никак… даже Алине и то не рада… Неужто и на нее обиду какую-то держит? Чем же обидели то так ее, что не радует ее ничего совсем?

Она медленно обернулась и наткнулась на холодно-колючий взгляд самой старшей из монахинь – матушки Калерии, соблюдающей обет молчания.

— Что-то не так, матушка?

Мать Калерия поднялась, медленно подошла к тарелке, из которой ела Кэти, взяла ее и, шагнув к мусорному ведру, стоящему в углу, бросила туда.

— Вы считаете, я не должна была отпускать ее, пока она не доела? – тихо осведомилась мать Серафима. Она привыкла слушаться мать Калерию, которая очень долгое время, пока не приняла обет молчания и не передала бразды наставничества ей, возглавляла женскую часть их обители.

Та отрицательно покачала головой, потом плюнула в ведро и вышла.

— Я чувствовала, что не нравится девочка матушке, но чтобы так… – испуганно глядя на мать Серафиму, проговорила самая молоденькая монахиня Нина. – И с чего бы это? Ведь она души не чает в Алине, с тех пор как та ей демона показала, и она обет приняла… и молится она все время о ней, я много раз слышала.

— Кто ж знает… отец-настоятель вон девочку тоже не особо привечает и суров с ней… Может, сама она натворила чего… Только тогда ей вдвойне помощь требуется, чтоб раскаяться смогла и жизнь новую начать. Жаль, что не говорит она ни с кем. Хоть ты бы ее разговорить попыталась.

— Да сколько раз пробовала… И про Алину ей рассказывала, вот мол, какая матушка у тебя. Слушает и молчит. Иногда только спросит: я должна что-то делать, как она? Да, нет, отвечаю, не неволит тебя никто, ты ж не монахиня, чтоб послушание нести. Матушка твоя, говорю, лишь по доброй воле помогала. Ну она буркнет что-то типа: "понятно", и вновь замолчит, и слова от нее не добьешься. А на все вопросы, Вы сами знаете, у нее один ответ: "Не хочу вспоминать", и все.

И тут в трапезную вбежала Лидия:

— Матушка, позвольте, я настойку успокоительную возьму? Отец-настоятель велел принести.