Книга Тетрадь в косую линейку, страница 129 – Марина Колесова

— Убежала.

— Алин, ты врёшь.

— Да, вру. И что? Не хочу рассказывать, что было дальше.

— Она сгорела?

Вот до чего умный мужик мой босс. Я скривилась.

— Да, в неё влетела шаровая молния, когда она была меж моих рук, я пыталась защититься, и выставила вперёд руки, и она превратилась в обугленный труп, босс. Причём не сразу… Но я вообще не пострадала. Пострадала лишь моя психика. Очень сильно. Я пришла и пару дней молчала. Родители ничего добиться не смогли кроме слов: «молния, очень близко, страшно». После этого я стала бояться темноты, отказывалась спать без света, мне без конца мерещилась та горящая собака. Ну и собак я бояться стала. Хотя, скорее всего это волк был. Ни у кого из деревенских такой собаки не было. Но для меня тогда она была собакой, и я начала визжать, как только их видела, любых. Потом потихоньку справилась. Теперь могу держать себя в руках, сегодняшний случай не в счёт, тут просто совпало всё… но по доброй воле в дом с собакой не приду. Я её сразу зажаренной вижу. Понимаешь?

— Значит, ты испугалась зажарить Джесси? Так?

— Её зажаренной я не видела. Я видела ту, бегущую тогда на меня собаку. Понимаешь, ту… и хотела её остановить.

— Тебе это удалось. Она остановилась и не подошла к тебе. Теперь пошли, погладишь её.

— Нет! Даже под дулом пистолета не пойду.

— Пойдёшь, пойдёшь. Надо преодолевать свои страхи. Сейчас ты знаешь, что сумела её остановить. Теперь надо с ней подружиться.

— Я пьяная. Собаки пьяных не любят.

— Джесси по барабану пьяный или трезвый. Оближет любого, она любит всех. Особенно меня. Хотя нет. Меня побаивается и слушается. Она в общем-то неплохо выдрессирована, но не на охрану. Она любимая игрушка моих мальчишек. Чего парни с ней только не делают, всё терпит. Лишь делать ей больно не даю. Если вдруг, даже по случайности кто-то сделал, будет наказан. Причём если сам признается, вполовину менее строго.

— То есть если бы они сейчас не признались, что выпустили Джесси, четыре часа заставил бы стоять?

— Возможно с большими перерывами, или в течении нескольких дней по часу утром и вечером, а в дополнение вообще бы всех развлекаловок лишил. Они знают, я могу. Поэтому предпочитают сразу правду говорить. И не спорить.

— Ты выдрессировал даже детей.

— Как умею, так и воспитываю. По другому не умею. Хотя лукавлю. Дочь воспитывал вначале, конечно же, не так, но результат меня не слишком порадовал. Теперь отношение поменял. И правила сейчас примерно те же, что и с мальчиками. Моё слово – закон, обсуждению не подлежит, и я не повторяю. А если не нравится, никого не держу. Ладно, что о том. Пошли к Джесси.

— А если не пойду?

— На руках отнесу и с ней в вольере запру, а сам уйду. Хочешь?

— Ты тиран и диктатор!

— Я босс. Это круче. Пошли.

— Ты про Дубровского в школе читал? Помнишь, как там Троекуров в комнате с медведем дворню запирал? Так вот сейчас я себя ощущаю такой дворней.

— Я же рядом стоять буду, если сама пойдёшь. Пошли, не упрямься. Обещаю, дверь открою и войдём лишь с твоего согласия.

— Ладно, – я, пошатываясь, встала.

Он приобнял меня и повёл в вольер к собаке.

Вольер оказался огромным. Это вдоль него я шла. Огороженный сеткой большой участок, обсаженный кустами, в торце была прочная металлическая решетчатая дверь. Собака сидела напротив неё и смотрела на нас грустными глазами.