Книга Рассказы, страница 597 – Тим Каррэн

* * *

Он не выходил из здания уже почти три месяца. С тех пор как пропала Марлин. Изредка, только в светлое время суток, он снимал баррикаду на двери и выглядывал в коридор. Он часто находил там вещи: консервы, воду в бутылках, одеяла, свечи. Все, что нужно для выживания. Но кто их оставил? Почему они беспокоились о нем? И если это были друзья, то почему они не пришли сами? Конечно, это была великая загадка. Он прокручивал ее в голове и никак не мог найти адекватный ответ.

Марлин, — подсказывал ему внутренний голос, такой неистовый от одиночества. — Она в здании. Она заботится о тебе. Она демонстрирует свою любовь к тебе.

Но это было нелепо, и он знал это. Если бы она была жива, она бы постучала в дверь. Она не стала бы оставлять вещи, а потом убегать. Какой в этом смысл?

Он мысленно видел, как она стоит у двери в тот роковой день, когда навсегда ушла из его жизни.

— Я так больше не могу, Дэвид, — сказала она. — Я не могу больше находиться в этом проклятом месте.

— У нас нет выбора. Мы не можем выйти на улицу. Пока не можем. Может быть, через несколько месяцев, но не сейчас.

— Мне все равно. Я должна увидеть солнце.

Он пытался предупредить ее о затяжном радиационном фоне, о бандах сумасшедших, которые волчьими стаями бродят по улицам, но все было бесполезно. Она всегда была такой свободной душой, дитя природы, спортивной, независимой и очень авантюрной. Он не мог остановить или сдержать ее так же, как не может остановить ветер.

— Но подумай о ребенке. Пожалуйста, Марлин.

— И в чем он родится, Дэвид? Какая жизнь может быть у нашего ребенка?

— Ты не можешь рисковать, подвергая его воздействию радиации.

— Он уже облучен. Мы все облучены.

На тот момент она была на третьем месяце беременности, и это только начинало проявляться. Она была уверена, что ребенок родится мертвым. Или, если он выживет, его гены будут искажены радиоактивностью. Через некоторое время он уговорил ее не уезжать. Но в ту ночь, когда он спал, она ускользнула.

Он не мог представить ее здесь, живущей в собственной грязи, как и он. Везде царила антисанитария. Это было не место и не жизнь для ребенка, которого она носила. Больше всего он боялся, что она ушла и покончила с собой.

Он, конечно, искал ее, но так и не нашел ни следа.

Вдова добралась до нее.

Он был уверен в этом. Она была одной из первых, но, конечно, не последней.

* * *

Задолго до того, как Вдова начала чистку мужчин, она жестоко расправилась со всеми женщинами. Она появилась из ночи — бесформенная, бессонная, безымянная, незаметный живой ужас, который ненавидел женщин, всех женщин. Она нападала на них безжалостно, ломая кости, раздавливая их, как ореховую скорлупу, полностью обездвиживая. Она лишала их глаз, чтобы они не смели смотреть на нее, вылизывала их из глазниц, вырывала языки с кровавыми корнями, чтобы они не могли кричать. Потом и только потом она убивала их… медленно, садистски, отрывая груди и разрывая то, что было между ног. То самое, что оскорбляло ее больше всего, что делало их женщинами: органы размножения и кормления. Она терпеть не могла других женщин.

Они бросали ей вызов.

Они могли размножаться.

И только она имела право на отпрысков.

Среди мужчин (задолго до того, как ее стали называть Вдовой) велись споры о том, что она собой представляет, как она может наносить такие бесшумные и хирургические удары, и кто она — мужчина или женщина.