Книга Рассказы, страница 687 – Тим Каррэн

— Лучше они, чем мы, — заметила Микки.

Микки была права. Прошло уже около четырёх недель с тех пор, как приходила Фигура, а по этой твари можно было сверять часы: она являлась каждый месяц, с регулярностью женского цикла.

Можно было не сомневаться.

И когда оно приходило… или она, или он, или чем, чёрт возьми, была эта Фигура… брюхо у неё всегда было пустым.

А значит, лучше было приготовить что-нибудь заранее.

Что-нибудь горячее и вкусное.

— Я больше не могу, — сказала Джейни, и в глазах у неё снова появились слёзы. — Из-за этого я чувствую себя… грязной. Испорченной. Почему всё никак не закончится? Сколько мы ещё будем так жить?

Морс принялся щёлкать её, будто она изображала перед объективом сильные эмоции.

Щёлк, щёлк, щёлк.

— Прекрати! — рявкнула она.

Я посмотрел на него особым взглядом, и он прекратил. Даже надел крышку на объектив и быстро убрался с глаз долой.

Морс был со мной четыре или пять месяцев и за всё это время не произнёс ни слова. Он свистел, напевал, но не разговаривал. Забавно, ведь говорить он умел. Мы это знали. Во сне он болтал часто, набрасывая обрывками свою прежнюю жизнь.

Просто с нами не разговаривал.

Я обнял Джейни за плечи, но она сбросила мою руку.

Бедная Джейни.

Она была со мной ещё с Кливленда. Там мы и встретились — примерно через полгода после того, как упали бомбы. Джейни была доброй и ласковой, хорошенькой соседской девчонкой с высокими скулами, огромными зелёными глазами и медово-русыми волосами, собранными в хвост до середины спины. Когда миру пришёл конец, она училась в выпускном классе и была чирлидершей. Примерная девочка: отличница, президент класса, граждански активная и неравнодушная. Ходила в церковь, помогала добровольцем в местной детской больнице, зимой собирала пальто для нуждающихся, а летом — консервы для стариков.

Кажется, я её любил.

И потому, что любил, хотел, чтобы она умерла.

Она была слишком хороша, чтобы выбросить её на помойку вместе со всеми нами. У неё сохранились мораль и принципы, тогда как у нас они, видимо, остутствовали. Из-за этого она была для меня занозой в заднице. Моей ходячей совестью — вечно осуждавшей и разочарованной тем, что я делал и собирался сделать.

Она никак не могла принять, что я делал всё это ради нашего выживания.

2

Наверное, я слишком долго задержался в Янгстауне.

Наверное, просто не мог поверить собственным глазам.

По-моему, тогда у меня в голове сидела безумная, совершенно ёбанутая мысль, будто конец света пройдёт, как грипп. Цивилизация обделалась и выблевала наружу все внутренности, но это закончится, обязательно закончится. Жар спадёт. Но когда посыпались бомбы… а они, детка, сыпались, словно рис на свадьбе… мир разорвал штаны по заднему шву, как наклонившаяся толстуха, и не было на свете швеи, способной заштопать эту прореху.

Через четыре месяца после конца я всё ещё оставался в Янгстауне. Наверное, надеялся, что человечество перегруппируется и нам удастся снова собрать Шалтая-Болтая.

Вот насколько наивным я был.

Думать иначе я начал, когда впервые увидел червей.

Трупы лежали по всему городу, громоздились на тротуарах, словно мусор. Люди, разумеется, умирали от лучевой болезни, но из-за чудовищной антисанитарии повсюду свирепствовали холера, брюшной тиф и чума. Поначалу выжившие хоронили мёртвых, однако вскоре тел стало столько, что их просто начали выбрасывать во дворы и сваливать на тротуары. А вся эта гниющая мертвечина превратилась в рассадник заразы, привлекала крыс и мух, которые разносили болезни ещё дальше. Возбудители были в воде, носились по воздуху, и люди продолжали умирать.