Книга Бездна с мягкими стенами, страница 70 – Анна и Сергей Литвиновы

Лечащий тоже отнесся ко мне нормально. Медсестры (за исключением противной Людмилы) не быковали. От санитаров огребать не доводилось. Сначала думал: Топор всесильный решает. Но палатный врач однажды проболтался: за меня попросил актер Шелепихин.

Звонить по-прежнему не давали, но передачки завозили исправно – я щедро делился со своим старшим бро. И ужасно расстроился, когда Топор огорошил: его переводят в лайтовое отделение.

— Как жаль, – выпалил я.

Мигом поправился:

— То есть круто, конечно, но я по вам скучать буду.

— Ничего. Может, свидимся, – усмехнулся он. – Вот, держи. Тебе от меня на прощанье подгон.

И протянул ключ-гранку. На ней филигранными буковками было выцарапано: «Не верь, не бойся, не проси».

В психушке, если кто не шарит, это мастхэв^[15]. Ординаторская, процедурная, душевая, надзорные палаты, комната отдыха – везде можно попасть только с ней. Иное дело, что и спалиться элементарно: в коридоре видеокамера, да и на посту почти всегда медсестра. Так что я, тупень, вместо того чтобы благодарить, спросил:

— А зачем мне она?

Топор хмыкнул:

— Допустим, ночью хавать захотел. Выглядываешь. Сестра спит. И – в столовку за хлебом.

— Рискованно.

Кореш мой спокойно продолжил:

— А на обратном пути рентгенишь внимательно и понимаешь: сестричка устала в хлам, десятый сон видит. И в кармане у нее – еще один ключик. Магнитный. От выхода.

Тут я, конечно, заинтересовался. Нетерпеливо спросил:

— А дальше как? На входе в корпус – охрана. На улице – забор пятиметровый.

— Ну ты ж студент. Будущий, – протянул он иронически. – Думай, голова, думай. А лучше – подходящего момента жди. Мало ли какой кипеж? Позвонят, допустим, что бомбу заложили, начнется суматоха, эвакуация. Вот и свалишь под шумок.

— Блин, – отозвался я озадаченно. – Спасибо, конечно. Только хранить его где?

Шмоны в нашем остром отделении устраивали частенько – перетряхивали постельное, поднимали матрасы.

— Так все продумано, – отозвался он снисходительно. – Скотчем к пижаме. С внутренней стороны. На вот, держи.

И протянул моточек клейкой ленты.

…Когда Всеволод покинул палату, я немедленно впал в хандру. Прочие обитатели, несмотря на явное свое сумасшествие, злорадствовали как нормальные. Предрекали злобно: «Без крыши теперь остался». А Касьян Касьяныч на радостях особенно вдохновенно пукал.

Но ангел-хранитель, видать, прочно надо мной завис.

Когда вечером я с печальным видом брел в сортир (во взрослой психушке позволения на отправление естественных нужд спрашивать было не надо), на пути оказался санитар. По виду новенький. И, в отличие от прочих, возрастных и суровых, улыбчивый-молодой. Перехватил мой тоскливый взгляд, подмигнул:

— Выше нос, гардемарин!

И неожиданно спросил:

— Чипсов хочешь?

— Так нельзя же!

— А видеокамера сюда не достает, – хмыкнул.

И протянул мне пакетик, велел:

— Только прям сразу ешь, иначе гундеть начнут.

Я с наслаждением накинулся на вредную еду.

— Тебя как звать? – продолжал трепаться санитар.

— Филипп.

— А я Толик. Сегодня первый раз заступил. В шоке пока что. Оттого, сколько здесь психов. – Он расплылся в улыбке.

— Раньше, что ли, не видели?

— Так я студент. Нам один раз только показывали – единственного чокнутого на всю аудиторию. Спрайт будешь?

Газировки нам тоже не полагалось, и я только сейчас понял, как по ней соскучился. С наслаждением схватил банку, выпил залпом, сказал спасибо от души.