Книга Кровавые деньги, страница 139 – Фергюс Хьюм

— Говорю тебе, я в такую чепуху не верю, – зарычала миссис Ботторт, – ты просто мерзавка, пришла ко мне рассказывать ужасы, а я-то угощала тебя чаем с пирогом. Убирайся из моего дома.

Мисс Пайн сунула собранные карты в сумку и с достоинством направилась к двери.

— Ты говоришь с дамой, – горделиво сказала она.

— Я говорю с гадалкой, а гадание незаконно! – вскричала миссис Ботторт, дрожа от ярости. – Я заявлю на тебя в полицию, негодница!

— Тебе вскорости предстоит общаться с полицией, Барбара, – злобно ответила Джемайма, – карты всегда говорят правду. Я вижу, что в этом доме произойдет убийство, и все твои постояльцы съедут, потому что призрак жертвы останется здесь.

— Жертвы? Какой жертвы? – лепетала миссис Ботторт, дрожа еще сильнее.

— Он или она, кого убьют. Может, даже и тебя, если…

С неожиданной энергией хозяйка дома поднялась и бросилась к хрупкой фигурке у двери.

— Вон отсюда, ведьма из Эндора! Ты лгунья, распутница, ты…

Мисс Пайн встряхнула отделанную бисером мантилью и по очереди постучала туфлями по стене.

— Отрясаю прах дома твоего от ног своих, Барбара, – сказала она, открывая дверь. – Когда окажешься в тюрьме за убийство, позови меня, я приду тебя утешить. Если трупом окажешься ты, я с радостью отдам тебе последние почести. Но я говорю правду, и скоро ты в этом убедишься. Убийство! Убийство! – Мисс Пайн перед уходом повторила это слово с большим удовольствием. – Убийство! Так тому и быть!

Миссис Ботторт хотела последовать за ней и оставить последнее слово за собой, но ноги ее подкосились, и она опустилась на стул, пробормотав зловещее пророчество.

— Убийство! Боже правый! Убийство! – Но тут же с возмущением закончила: – Вздор!

Не имея представления о пророчествах мисс Пайн, обитатели Бан-хауса появлялись и исчезали, ели и пили, читали и разговаривали, работали и бездельничали как обычно, проживая свои неприметные жизни с упрямым самодовольством. В основном люди в возрасте, так или иначе изрядно потрепанные жизнью, на склоне лет они были рады оказаться в тихой гавани, какую являл собой дом миссис Ботторт. Если говорить о дамах – а их было восемь, – Элисон Уэлдон и донна Кристина были самыми молодыми: первой исполнился двадцать один, вторая, вопреки утверждению хозяйки, еще не добралась до тридцати. Остальные блистали сединой и морщинистыми лицами, и тон задавала старость. Список постояльцев довершали двое мужчин, тоже люди немолодые – миссионер признался, что ему уже стукнуло шестьдесят пять, а майору Генри Стилу было пятьдесят два, хотя выглядел он моложе благодаря свежему цвету лица и подтянутой армейской фигуре. Ужин за одним столом со столь почтенной публикой навевал на двух молодых дам тоску, а после ужина вечер становился еще более унылым.

Присутствие в пансионе Элисон объяснялось просто: ее отец выбрал для обитания Блумсбери. А вот почему это пристанище для отживших свое выбрала молодая и бойкая испанка, оставалось только догадываться. Конечно, комнату над жилищем преподобного Александра Уэлдона она занимала всего три месяца, и можно было предположить, что в конце концов этот обветшалый пансион ей наскучит. Она пыталась разрядить тягостную атмосферу дома, для чего играла на гитаре и пела веселые испанские песенки, но стоило ей замолчать, как в воздухе снова сгущался мрак. Тогда донна Кристина удалялась в свою комнату, где вдали от сторонних глаз курила сигареты и читала французские романы, которые не дерзала показывать Элисон. Иногда она ходила в театр и пару раз уговорила Элисон составить ей компанию. Но Элисон не очень интересовалась подобными выходами в свет без Карвера, тот же считал, что для таких прогулок по лондонским достопримечательностям испанка будет третьей лишней. В итоге донна Кристина частенько зевала, и несколько раз делилась своим намерением вернуться в Севилью или найти менее скучное пристанище. Тем не менее, поселившись в Бан-хаусе в феврале, она так и осталась в нем до конца мая. Возможно, поскольку в Лондоне начался летний сезон, она надеялась на более веселое времяпрепровождение. Пока что она не сблизилась практически ни с кем. Для остальных жильцов она была некоей загадкой, хотя ничто в ее словах или делах не давало им основания предполагать, будто с ней что-то не так. Несмотря на все любопытство – в первую очередь со стороны дам, – что-то узнать об испанке не представлялось возможным.