Книга Мажорка на перевоспитании, страница 41 – Мира Форст

— О чем с Галиной говорили? – спрашиваю, когда сидим уже в Мицубиси.

— Нашлось, о чем поговорить, – не вдается в подробности. – А что за букет? – замечает на заднем сиденье цветы в подарочном целлофане. – Мне?

— Нет, Лесь, – выезжаю с паркинга вслед за Добрыней. – К девушке одной в больницу заедем.

— Вот как, – произносит ревностно. – Я хотя бы стебель ромашки жду, а он осыпает букетами какую-то другую женщину. Разве не я твоя невеста?

— Хочешь, чтобы я тебе цветы подарил? – веселит меня наш разговор. С Олеськой вообще никогда не скучно.

— Волков, разве женщину о таких вещах спрашивают? – фыркает она и требует: – А теперь говори, что еще за девушка.

— Когда я из клуба тебя вытащил, там Алина Хованская была. Она из службы судебных приставов. Алину избили. В травме лежит. У нее уже взяли показания, но хочу лично с ней побеседовать.

— Это та, что терлась об тебя перед тем, как ты меня со сцены утащил? – узнаю с ее реплики, что Олеся видела меня тогда в зале.

— Я просто помог ей в клуб попасть. Охрана Хованскую одну не пропускала.

— А у вас с ней …, – начала было прояснять Леська. Перебил.

— Нет, Куница. Ничего. Не мой типаж.

— Не твой типаж…, – хмыкнула Леся. – Смотри, Волков, пока мы вместе, не изменяй мне. Я когда обижена, могу всякого натворить.

— Это я уже понял, – сжал ее коленку.

Пока мы вместе … она так сказала. Мне придется постараться, чтобы услышать от нее –всегда вместе . И изменять я ей не собирался. Зачем, когда она у меня есть?

* * *

В клинике в такой час тихо. Лишь охранник, дежурные врачи и невнятный бубнеж за закрытыми дверьми тех, кто тут лечится.

Алина лежит в одноместной палате. Выглядит неважно. Разбитая губа, заплывший правый глаз. И я знал, что у нее сломаны ребра.

— Волков, ты меня предупреждал, что не стоило одной в клуб соваться, – покосилась Хованская на Олесю и приподнялась на кровати, упираясь локтями в подушку.

— Предупреждал. Но ты не слушала. Что с тобой случилось?

— Напал жмурик какой-то в туалете женском.

— Почему охране не сообщила? Алин, не понимаю. Ты зачем домой пошла, когда его там сразу поймать могли?

— Не соображала совсем. В такси села. Дома уже мой парень скорую вызвал.

— Ладно. Поправляйся, – поставил цветы в вазу, принесенную санитаркой. – Это тебе коллеги передали.

Мы вышли с Олесей на улицу. Порыв ветра рассыпал ее длинные волосы по плечам. Я закурил, сунул почти пустую пачку сигарет в карман брюк.

— Не понимаю девушек, которые выгораживают своих парней абьюзеров. В чем прикол? – прислонилась Леся к крылечным перилам.

— Ты сейчас это к чему говоришь? – встал я так, чтобы табачный дым не попадал на нее.

— Матвей, ты же не поверил в то, что ее в клубе избили? – как всегда, какими-то своими путями приходила Олеся к интересным выводам.

— А как ты это поняла, Лесь? Поясни.

— У нее на руках старые синяки, от прежних побоев. Да и как бы она избитой из клуба ушла? В клубе охрана крутая. Что, прям никто ее не увидел, пропустил, помощи не оказал, в полицию не сообщил? Целехонькой она оттуда ушла. Дома уже парень ее и избил, наверное, за то, что она в клуб поперлась. Как понял, что переборщил с побоями, сам же скорую и вызвал, а Алине этой велел сказку про жмурика в туалете женском сочинить.

Я затушил сигарету в пепельнице, оставленной тут, вероятно, курящими пациентами, притянул к себе Олеську и поцеловал, удерживая ее за затылок.