Книга Развод. Эффект невозврата, страница 1 – Ева Шах

Максим

Я не люблю людей, которые приходят ко мне с красивой биографией и пустыми глазами.

Красивые биографии вообще переоценены. Дипломы, степени, гранты, публикации — все это производит впечатление ровно до первой реальной задачи, где у человека вдруг выясняется одна неприятная особенность: он умеет говорить о сложности, но не умеет работать внутри нее.

Поэтому, когда Вера положила мне на стол резюме Мирославы Громовой и сухо сказала:

— Это та кандидатка, о которой просила Алина Зорина,

я отреагировал без интереса.

Алина Зорина была женщиной громкой, талантливой, социально одаренной и временами невыносимой. Мы пересекались по репутационным проектам, и я уважал ее за цепкость. Но ровно настолько же не любил, когда она пыталась “сватать” мне людей.

— Если ты сейчас скажешь, что она гений, — сказал я, не поднимая глаз от отчета, — я даже открывать не буду.

— Не скажу, — спокойно ответила Вера.

Я все-таки посмотрел.

— Тогда что скажешь?

— Скажу, что у нее лицо человека, которому очень нужны деньги. Но держится она так, будто пришла покупать вас, а не устраиваться на работу.

На этом месте я отложил ручку.

— Уже лучше.

Вера ушла, оставив резюме на столе.

Я открыл файл не из любопытства — из профессионального инстинкта. Иногда самые странные кандидаты оказываются самыми полезными. Иногда — самыми разрушительными. А я давно научился понимать: полезность и разрушение нередко ходят парой.

Мирослава Сергеевна Громова.

Тридцать три года.

Кандидат физико-математических наук.

Специализация — модели нелинейных рисков, стохастические системы, прикладная аналитика.

Очень хорошо.

Дальше — еще лучше.

Сильная кафедра. Несколько публикаций, не проходных, а живых. Хорошие рекомендации. Один доклад на международной конференции. Пара проектов в ранний период карьеры.

А потом — почти восемь лет тишины.

Вот это я не любил.

Провалы в резюме сами по себе меня не пугали. Меня пугало, когда человек пытался их завернуть в красивую вату. “Семейные обстоятельства”, “переоценка приоритетов”, “период личной трансформации”. За всеми этими формулировками обычно скрывается одно из двух: либо человек развалился, либо сдался.

Я ненавижу сдавшихся.

Я закрыл файл и встал из-за стола.

Кабинет на сорок втором этаже был таким, каким должен быть кабинет человека, не любящего лишних предметов и лишних людей. Темное дерево. Стекло. Серый камень. Один большой стол. Ни одной фотографии на виду. Никаких семейных рамок, сувениров, бессмысленных красивостей. Пространство, в котором невозможно расслабиться по ошибке.

За панорамными окнами Москва жила своей привычной дорогой жизнью. Башни, мосты, река, крыши, стекло, машины, деньги, встречи, сделки, амбиции. Город, который никогда не жалеет слабых и очень любит тех, кто умеет делать вид, что не нуждается ни в ком.

Я всегда идеально вписывался в этот пейзаж.

Внизу, подо мной, кипела компания, которую я строил почти десять лет. То, что начиналось как два человека, ноутбук и одна безумная модель выхода из финансового тупика, выросло в систему, которая теперь управляла такими объемами, что журналисты называли меня “человеком без нервов”.

Забавно.

Если бы они знали, сколько во мне нервов, они бы, возможно, писали иначе.

Только я давно научился делать главное: не показывать.