Книга Развод. Эффект невозврата, страница 14 – Ева Шах

Он смотрел на меня очень серьезно.

Потом тихо спросил:

— А если мне больно из-за вас с папой?

Вот и все.

Вот он — настоящий вопрос, ради которого весь этот день и случился.

Я сглотнула.

Светофор мигнул зеленым, машины сзади недовольно дернулись, кто-то коротко просигналил. А я все сидела и не могла сдвинуться.

Потому что иногда от честного ответа зависит больше, чем от любой родительской правильности.

— Тогда, — сказала я медленно, — ты имеешь право злиться. На нас обоих. И говорить об этом. Мне. Или папе. Или нам обоим сразу. Потому что это правда. И ты не обязан ее прятать.

Матвей долго молчал.

Потом отвернулся к окну и очень тихо сказал:

— Ладно.

Но я знала: это не “ладно”.

Это только начало.

---

ГЛАВА 5

ГЛАВА 5

Максим

Первое, что я увидел в ее файле, когда Вера переслала мне тестовую аналитику Мирославы Громовой, — это отсутствие лишних слов.

Уже хорошо.

Люди, пережившие личную катастрофу, очень часто приносят в работу одно из двух: либо повышенную дрожь, либо повышенный пафос. И то и другое мешает. Дрожь делает человека непредсказуемо хрупким, пафос — невыносимо шумным.

У Громовой не было ни того ни другого.

В документе была сухая структура, жесткий каркас и один вывод, от которого я несколько секунд просто смотрел в экран, не двигаясь.

Потому что она нашла слабое место, на которое мои штатные аналитики пока только кружили, как сытые хищники над добычей, но не решались вцепиться.

Она вошла туда сразу.

Точно. Холодно. Без реверансов.

Я медленно откинулся на спинку кресла и еще раз пробежался глазами по ее выкладкам.

Да.

Черт возьми, да.

Не просто хороша.

Не “многообещающая”.

Не “для женщины после перерыва — впечатляет”.

По-настоящему сильная.

Из тех редких людей, которые не обслуживают систему, а начинают ее перестраивать одним фактом своего присутствия.

Это одновременно бесценно и крайне неудобно.

Потому что мне нравятся полезные люди. Но я не люблю тех, кто слишком быстро становится заметным.

А она уже становилась.

Я перевел взгляд на время.

Почти шесть вечера.

Сотрудники моего уровня к этому часу или давно дома, или глубоко ушли в вечернюю фазу работы. Обычная масса офиса постепенно рассасывалась. Свет в окнах напротив зажигался кусками. Москва темнела, стеклянные стены башен начинали отражать небо.

Я снова посмотрел в ее файл.

Внизу, после последней таблицы, была короткая приписка:

“При необходимости могу собрать более жесткий сценарий с учетом репутационной инерции и поведенческих срывов менеджмента на стыке регионов.”

Поведенческих срывов менеджмента.

Надо же.

Очень точная формулировка для человека, который сам, вероятно, живет сейчас внутри чужого поведенческого срыва.

Я нажал кнопку внутренней связи.

— Вера, Громова еще в офисе?

Через секунду:

— Да. У себя. Свет горит.

— Пусть зайдет.

— Сейчас?

— Нет, через полгода. Сейчас, Вера.

— Какой вы сегодня обаятельный, Максим Андреевич.

Я отключился.

Иногда мне казалось, что Вера — единственный человек в компании, которого я не могу ни уволить, ни подавить, ни перевоспитать. В каком-то смысле это даже полезно. Система без внутреннего сопротивления расслабляется.

Через несколько минут в дверь постучали.

— Войдите.

Мирослава вошла уже без утренней натянутости. Или мне показалось.

Нет, не показалось. Она все еще была напряжена — только по-другому. Не как кандидат на собеседовании, а как человек, у которого день прошел по живому, но он все равно остался в строю.