Книга Меня повело, страница 11 – Царина Вереск

Она стоит у плиты в своём старом домашнем халате, волосы заколоты крабиком, на носу очки. Вид сосредоточенный, будто не я сейчас зашёл, а инспекция из министерства завтраков.

— Проснулся наконец, — говорит, не оборачиваясь. — Я уже думала, тебя будить идти.

— Не надо меня будить, мам, я не трактор зимой.

Она фыркает — тихо, но с улыбкой. Я сажусь за стол, подтягиваю к себе кружку. Горячая. Обжигает ладони. Нормально.

— Сегодня работаешь? — спрашивает она, ставя передо мной тарелку с яичницей.

— Угу.

— Допоздна?

— Как выйдет.

Она кивает, но я вижу — мысленно уже прикидывает, во сколько греть ужин. Она всегда так. Даже если я скажу, что не приду — всё равно оставит. На всякий случай. Потому что «вдруг проголодаешься».

Я ем молча. Яичница норм, хлеб свежий. За окном двор уже тоже проснулся: дети орут, машина сигналит, бабка с первого этажа ругается с кем-то по телефону. Наш район как старый радиоприёмник — никогда не выключается.

— Макс, — осторожно начинает мама, садясь напротив, — первый курс закончен. Может ты переведешся на очное?

— На очном нет времени на работу.

— Ну и что? Ты у меня мальчик умный, не глупее остальных. Может куда выше потом сможешь поступить.

— Мам. — кидаю ей нетерпеливо.

Она поднимает ладони, сдаётся.

— Всё, молчу.

Но через секунду всё равно добавляет мягче:

— Я ж не пристаю. Просто хочу, чтоб у тебя всё нормально было.

Я смотрю на неё. У неё глаза уставшие, но тёплые. Она не давит. Никогда не давит. Просто переживает — по-своему, тихо.

— Ну а хотя бы деньги на бензин — не у тебя же брать. Будет нормально, — говорю я.

И это не отмазка. Это обещание. Мама одна меня тянула. Отец ушел к другой и не особо переживал. Так что опереться не накого. Да и мальчик я уже большой, двадцать лет.

Она улыбается чуть-чуть — так, будто поверила ровно наполовину.

Я допиваю кофе, встаю, закидываю последний кусочек хлеба.

— Ты хоть поешь нормально на работе, — говорит она вслед.

— Поем.

— И не кури много.

Я усмехаюсь.

— Это уже фантастика, мам.

Она качает головой, но улыбается.

Работа встречает меня привычным запахом — смесь металла, пыли и чего-то нагретого, будто воздух здесь всегда на пару градусов горячее, чем на улице. Склад живёт своим ритмом: грохот тележек, короткие команды, шорох упаковочной плёнки. Никакой романтики. Зато всё честно.

— О, Руднев, живой, — кивает бригадир, даже не поднимая головы от накладных.

— А куда я денусь.

Он хмыкает. Здесь так здороваются — без лишних слов, без хлопков по плечу. Если пришёл вовремя и работаешь нормально, тебя уже уважают. Остальное — лишнее.

Я натягиваю перчатки, беру список. Сегодня разгрузка плюс сортировка. Таскать, складывать, отмечать. Руки знают, что делать, ещё до того как мозг включится. Коробка — палета — стеллаж. Коробка — палета — стеллаж. Ритм простой, как бит в старом треке.

Тело быстро входит в режим. Спина греется, плечи наливаются тяжестью, ладони чувствуют вес через плотную ткань перчаток. Мне это нравится. Когда работаешь физически — мысли не скачут, не носятся как бешеные. Всё становится прямым и понятным: поднял — перенёс — поставил.

— Слышал, Костя вчера опять отличился? — бросает Витек с соседнего ряда. — Приполз, лежит в комнате.

— Он каждый раз отличается. — беру очередную коробку.