Книга Школа. Никому не говори. Том 6, страница 128 – Руфия Липа

— Не надо, – устало буркнул пенсионер. – Ты мне лучше вот что, Любаня, скажи! Цыган твой на связь не выходил?

— Нет, – опешила тихоня. – Почему спрашиваешь?

— Да понимаю, чем он тебя привлёк. – Отец взял девочку за руку. – У нас в роду уже были цыгане.

— Серьёзно?! – подпрыгнула она.

— Твой прадед. Мой дед, – продолжил Василий. – Табор мимо деревни кочевал. Одному цыгану прабабушка твоя приглянулась. Он и остался, цыганку свою бросил. Его из табора, само собой, выгнали, но и в деревне не приняли. Смеялись люди, позорили: мол, бабка моя, вдова с семью детьми, только мужику-кочевнику и сгодилась! А потом смеяться перестали.

— Почему?

— Прадед умел врачевать, животных лечить. Так здоровски это делал, что вся деревня ему кланялась и в очереди стояла. Да что деревня! Соседские поселения на поклон шли! Отбоя от люду не было! Богачи за ним повозку среди ночи отправляли и платили щедро. Знахарь был дед. Любой повод: куры нестись перестали, черви корову дойную жрут заживо, собаки мрут одна за другой, конь ли ногу сломал – всё умел!

— Не знала, – прошептала впечатлённая Люба.

— Так я и не рассказывал, – хозяин закряхтел от недуга. – А то Шура бы век ворчала!

— Точно! – засмеялась дочка.

— Дед-цыган и баба моя всю жизнь вместе прожили, вдобавок к первым детям своих нарожали. Моя мама – полуцыганка, получается. Богато жили, сыто-крепко, горя не знали, всего в хате полным-полно было!.. А я письма сжёг.

— Какие? – не поняла тихоня.

— Такие, – усмехнулся мужчина. – Восемь штук было. Тебе писали.

— Кто?!

— Семь – от цыгана твоего, одно – от какого-то Коробкина. Я их все забирал из ящика, пока ты в школе была, прятал, а потом в бане палил. Нечего по новой начинать, рану бередить! Всё забыто, всё закрыто. Уехали – и скатертью дорога! Поделом!

Люба ошарашенно закачала головой. Столько надежд связаться, объясниться, получить весточку – и всё сгорело в топке, потому что кто-то опять решил за неё. Девушка настолько потемнела от огорчения и обиды, что отец смягчился.

— От Коробкина этого непонятного письмо короткое было. Написал, что занимается боксом, потому что битым больше быть не хочет. А ещё – что прощает и зла не держит.

Выпускница вытерла потёкшие по щекам слёзы.

— Не реви, это прошлое, – проговорил ослабевший Василий, которому в последние дни каждое слово давалось по рублю. – Цыган зато сколько накалякал! По целой тетради в один конверт засовывал! Видно было из писанины, что влюбился дурак не на шутку, а так в этом ни в одном письме и не признался! Гордый, засранец…

— А кто именно? – сообразила Люба, припомнив, что родители ничего не знают про Имира.

— Который просил перед матерью за тебя заступиться.

— Что?.. Это…

Василий Михайлович, опять впав в капризное настроение, не ответил, как старшеклассница его ни пытала. А через пару дней мужчина умер: тихо, ночью, во сне, лёжа на животе и уткнувшись в подушку лицом. В четыре часа утра его нашла Александра Григорьевна, что проснулась от неприятного затишья в доме.

Похоронили его в этот же день из-за жары, справили во дворе поминки. Люба толком не плакала. Она только через месяц ощутила, что на Солнечном 27 по-настоящему не хватает кого-то дорогого и близкого, и позволила себе прожить скорбь по ушедшему родителю.

* * *