Книга Школа. Никому не говори. Том 2, страница 56 – Руфия Липа

— Отпустил уже, чего нервничаешь?! Жалко тепла для одинокого человека? – насмешливо попрекнул фермер. – Юная, сочная, а на ласку жадная! Проводи меня до калитки, Любушка!

— Лучше пусть мама проводит! – нашлась школьница и заорала что есть мочи: – Ма-а-а-а-а-ам!

— Чего орёшь?! – возмутился напрягшийся мужик и шустро отстранился. – Истеричка! Сам дорогу найду! Ах да, я варенье из антоновки принёс! Ароматное, для тебя! Полакомишься!

— Спасибо, Борис Иванович, всего хорошего! – дежурно отозвалась подросток.

Гадкий сосед вышел, Поспелова пулей захлопнула дверь и простояла возле проёма какое-то время, боясь отпустить ручку.

Летом одиннадцатилетнюю Любу в разгар консервирования Александра Григорьевна отправила к Чумакам за закаточной машинкой. Своя сломалась, а заготовка не ждала.

Было за полдень. Солнце палило нещадно. На зов девочки вышел Борис Иванович и велел идти следом.

На огромной кухне Чумаков в глубоких тазах стояли засыпанные сахаром фрукты. Темно, душно. Жужжали влетевшие в распахнутую дверь мухи. Голые ступни прилипали к грязному полу. Кроме возрастного соседа, в доме никого не было.

Борис протянул закрутку. Девочка взяла прибор, дед перехватил её руку за запястье и ущипнул за едва набухшую грудь, выступавшую под майкой. Тихоня вскрикнула и попыталась высвободиться.

— Чего дёргаешься?! – усмехнулся фермер. – Не переживай, не обижу! Я только посмотрю.

Одеревенев от нахлынувшего отвращения, десятиклассница, стоя с закрытыми глазами перед ворохом бесполезных вещей, вспоминала, как Чумак щупал сначала в трусах, потом запустил руку под майку. А она стояла и боялась пошевелиться, не зная, что делать. Позже во дворе № 28 загремела собачья цепь (кто-то из домашних вернулся), и мужик отпустил её. На негнущихся ногах Люба вернулась домой и получила взбучку от матери за то, что долго шла.

«Как же навозная гнида достала! – школьница скорчила гримасу, готовая плюнуть от омерзения на шерстяной ковёр. – И некому пожаловаться. Предки мне башку открутят, если узнают, что хряк лапы распускает: Опозорила, шавки помойной кусок! Если бы я четыре года назад выложила маме, как сморчок мне меж ног чёртовы обрубки совал, то она бы сначала с меня шкуру содрала, а потом пошла бы к нему кланяться, чтобы никому не болтал и родительскую честь не позорил!»

Руки затряслись и сжались в кулаки. Злость подошла к горлу. Захотелось заорать – громко, протяжно, на самой высокой ноте, не щадя гортани и не останавливаясь, пока с криком не выйдет до последней капли горечь обиды и предательства. «Вырасту, выучусь и уеду отсюда навсегда! Буду жить одна, никого к себе не пущу! Ищите, где хотите, а не найдёте!»

Скрипнула дверь. Вошла Лена. Люба волком уставилась на неё. Она звериным взглядом – в ответ.

Воцарилось враждебное молчание. «Думаешь, сдамся и извинюсь? Да пошла ты, родственница! Не рассчитывай! Только тронь – мало не покажется! Хватит с меня всех лет, что ты гадила в душу и издевалась!» – Люба, готовая к язвительной атаке, агрессивно задышала и поджала челюсти.

— Не нашла колготок? – заговорила первой Лена.

Девочка выдержала паузу, не желая разговаривать, но потом всё же ответила:

— Нет. Всё рваное!

Сестра вытащила из-за спины упаковку.

— Держи. Сегодня на рынке купила. Они, правда, всего 20 ден. На первое время хватит.