Книга Школа. Никому не говори. Том 5, страница 94 – Руфия Липа

Старшая Поспелова в земле возилась нечасто: слишком много времени проводила в товарной кассе. То хитрая напарница-вертихвостка заболеет (подменяй ленивую дуру в две смены), то ревизия, то особый клиент, требующий дополнительного внимания. Если женщина в редкие выходные и находила время на прополку, то, сгорбившись, пропадала там на полдня, а потом оставшуюся часть суток кряхтела от перегруза на кровати, сваливая остальную работу на покладистую дочь. Школьница не упиралась: брала, недовольно сопя, всю ответственность на себя, жалея пожилых родителей и молча ненавидя свою домостроевскую подростковую участь.

Внушительных трудов Григорьевны надолго не хватало: в одном месте пропололи – в другом заросло, выдрали другое – на первом уже дрянь сорная по новой колосится. Василия Михайловича огород не вдохновлял, как и палисадник. Мужчина возился там редко и медленно, чаще всего из-под палки жены и без лишнего энтузиазма. Как и мать, отец тоже постоянно пропадал на ж/д с утра до ночи.

Суетливая Александра из года в год обильно засаживала огород овощами, дабы было что закрутить на зиму, и щедро украшала цветами палисадник. А ежедневная задача юной дочки была всё посаженное поливать. Поливала Люба растительность вечером, часа по три-четыре, таская в каждой руке по огромному, полному до краёв, ведру.

— Коромысло бы тебе, деточка! – покачивала фиолетовой головой в бигудях сердобольная старушка-соседка, бдительно наблюдая из-за покосившейся рабицы за школьницей, скрюченной под тяжестью железных ведрищ. – Как встарь бабы-крестьянки носили, чтобы горб не рос!

«Тебя, блевотину могильную, кто бы коромыслом вдоль гнилого позвонка перепоясал, чтобы он песком в дырявые репетузы осыпался! – злилась на непрошеные советы испачканная сырой землёй Люба, обливаясь липким едким потом. – За своим горбом следи, кошёлка усатая! Лучше бы бороду выщипала да с обвислой ряхи бородавки извела!»

Воду для поливки тихоня брала питьевую артезианскую из-под крана на летней кухне. Колонка на Солнечном 27 имелась, но нерабочая. Полезный водяной насос, купленный каждым рачительным кубанцем для облегчения хозяйственных забот, тем более в доме отсутствовал. Ремонтировать колонку и упрощать поливку насосом товарный кассир категорически отказывалась, сетуя на грязные подземные воды, что могут смыть постройки в недра ада, лишнюю растрату электричества да подпольные заговоры паршивых масонов (о которых тревожная женщина начиталась в бульварных эзотерических газетёнках), мечтающих из-за океана изничтожить люд русский отравленной водицей колодезной.

А ещё Григорьевна изо дня в день тряслась до падучей истерики, что в № 27 грянет подлая проверка из сельской администрации и оштрафует за использование артезианской воды без счётчика и не по назначению. Люба молча недоумевала. Был ли смысл бояться: колонку ремонтировать мама не собиралась ни за какие коврижки, а в скрипучую калитку без замка всегда мог пройти кто угодно!

По сути, до сельхозработ обоим старшим не было никакого дела. Любе иногда казалось, что на участке, никому нафиг не сдавшемся, усталые родители возятся, дабы ротозеи-соседи и местные чистоплюи чего худого не удумали и засранцами обозвать не посмели.

«Камилла, зараза, на пару с козой Рашель, сто процентов, по хате ни хрена не шуршит! Сколько к Виноградовой-стерве в гости я ходила, ни в жизнь гадину не видела стоящей раком на огороде или возле тазов с вареньем! Всё скачет газелью, пиявка болотная, да на танцах по вечерам, небось, жопой виляет! Какого хрена?! Я тоже так жить хочу! – негодовала девочка, мешая деревянной лопаткой в столитровой кастрюле, стоящей на убитой мышами газовой плите, хлюпающую аджику. – И на кой ляд нам столько закрутки?! Больше половины банок в сыром погребе остаются несъеденными, портятся да ржавеют!»