Книга Школа. Никому не говори. Том 5, страница 99 – Руфия Липа

— Это, блин, Петуховы уроды! Фу, стервятники!

— Я тоже так решил, глянув на их сальные рожи! – рассмеялся Имир. – Помню, как ты боишься пересудов. Посчитал лишним давать повод для трёпа и заехал на другую улицу, к заброшенному дому.

— Какому? – удивилась школьница.

Имир взял её за руку и вывел на огород.

— После вашего участка идёт ещё один, а затем ещё. Видишь вон тот, заросший и весь в деревьях? Крохотная белая хатка еле виднеется!

— Вижу!

— Это заброшка. Там два года никто не живёт с тех пор, как хозяйка померла. Я во дворе в кущерях велик бросил, перелез через оградки между чужими участками и попал к тебе.

— Ни фига себе, стратег! – охнула Поспелова, изумлённая его находчивостью и упорством.

Ибрагимов улыбнулся и поцеловал её. Люба, считая, что легко отделалась, выпендриваться не стала.

Школьники прошли в пустой дом, и пошло-поехало! Девочка покорно сдалась, а после, изнемогая от желания поболтать, долго-долго трындела. Жаловалась на усталость, громко ненавидела лето, ругалась на брата, из-за жадности и бараньей упёртости которого погостить на каникулы не приехала маленькая Ая. Отличник сочувственно слушал, вставляя в минуты Любиного молчания слова поддержки и понимания.

Соскучившийся юноша не мог просто лежать рядом: он то ласково поглаживал её руки и ноги, то дотрагивался до румяного лица, то тянулся за поцелуем. Школьница недоумевала: почему ей с Имиром так душевно, почему хочется быть откровенной и рассказывать про наболевшее, смеяться, шутить, болтать о всяком, но при этом нет никакого желания близости? Настолько искренней в беседах она не была даже с Пашей, а с Сэро – тем более.

Люба понимала, что, пока вредничала и избегала отличника, всё же изголодалась по их открытым диалогам, в которых между ними было столько поразительного единения, что не хотелось расставаться. Но страстность юноши и его неуёмная жажда близости отравляла девичье нутро. Сдаваясь в аренду любвеобильному парню раз за разом, Поспелова изображала то, чего не было, надеясь, что вот теперь Имир, наконец, пресытится и прекратит её осаждать, но нет. Юноше хотелось ласки, ей – разговоров, и эта разница, замолчанная да припрятанная, образовывала невидимую трещину, которая рано или поздно должна была дать о себе знать.

— Пока, любимый! Мне будет очень тебя не хватать! – сладко промурлыкала девочка Ибрагимову, уходившему от неё через огороды с наступлением сумерек, и получила чувственный поцелуй напоследок. На следующее утро Имир уехал в Турцию, а тихоня начала снова мучиться от страха и подозрений.

«Любимый, блин?.. Любимый?!.. Врунья! – выругалась Поспелова, подняла копну выдранной с грядки лишней морковки и понесла уткам. – Почему я такая трусливая?!.. Каждый раз пасую! Ну что сложного сказать, что он мне не нравится?! Почему ссусь?!»

«Потому что встряла по самые гланды, – вкрадчиво прошептал внутренний голос со знакомыми ехидно-хулиганскими нотками. – Потому что тебе нравится Сэро. По сердцу – этот шалопай, а не Имир, который служит в качестве затычки, чтобы поныть да поболтать. Тебе стрёмно, что ты, как половая тряпка, сначала влезла между братьями, потом застряла, а теперь сопрела и воняешь. Охотишься за одним, а ложишься покорненько под другого и брешешь в глаза, брешешь! Удивительно. Оба Ибрагимовых на одно лицо, но такие разные! Ничего похожего, правда?.. Можешь сколько угодно представлять, что тебя вместо Имира целует Сэро, только реальность не изменится. И когда всё вплывёт, лучше откопай заранее могилу поглубже, чтобы помирать от позора не так страшно было».