Книга Школа. Никому не говори. Том 4, страница 111 – Руфия Липа

— Все бабы, милок, стервы! – задумчиво произнёс Захар, встал с места и взволнованно заходил по тускло освещённой комнате, вспомнив былые раны.

Cэро, забежавший после уроков погостить, внимательно посмотрел на него.

— Из-за одной сучандры на двенадцать лет загремел! Подставила ведьма! Продалась менту-любовнику! Менты – это плохо. Бабьё – ещё хуже. Нельзя давать бабам фору, нельзя подпускать близко. Сядет верхом, опомниться не успеешь – и кастрирует! На сопли пустит! Бабы стоят дёшево, и им всего мало: жадные до побрякушек, шмотья, сладких слов, ресторанов и курортов – любую можно на что-нибудь купить! Высосут тебя, обдерут до ниточки, оставят с голой сракой! Бабы должны, сынок, знать своё место – иначе никак! Вот ты – мелкий сопляк, а жизнь уже научила. Будешь топтать землю да помнить горький урок. Но, пацан, смотри: напрямую с ментовскими выродками не связывайся! Тем более предупредили, едва сучонку чутка придушил. Вижу по зенкам – нутро мстительное! Не отыграешься – жить спокойно не будешь.

— Что же делать?

— Башкой чаще думай, дурак, а не стручком! Да не верь на слово никому. Особенно девкам.

Школьник согрел душу и повадился заседать у Захара Степановича семь дней на неделе. Бросил театральный кружок и бальные танцы, но в спортсекцию ходить не прекратил, решив намеренно проигрывать всем без разбору. Тренер ругался, но пацану было плевать. Он наблюдал, как Удальцов Виктор за неимением равных выиграл городские соревнования, потом вышел на округ.

— Мамка тренеру все уши проела! – поделился шёпотом с Ибрагимовым в раздевалке один из приятелей по секции.

— О чём?

— Чтобы тебя выгнали из спортшколы! За драку. Типа цыгане – грабежи и поножовщина в крови, на руку нечистые… Мол, у Вити деньги и вещи пропадали! Тренер молодец, послал её культурно! Он надеется, что ты очухаешься, на ноги станешь да начнёшь заниматься в полную силу, а то от мудозвона Витька всем тошно!

Сэро хмыкнул, но не ответил. Он перешёл в другую спортшколу, где продолжил тренироваться, не особо высовываясь.

«Когда я был удобен, никто в семейке твоей, Вероника, на мои корни не смотрел. Как поперёк горла встал – дерьмо полилось! Эх, Имир, стоило тебя послушать!»

Отличника выписали. Изрядно похудевший мальчик потихоньку двигался по квартире, насколько позволяли заживающие раны, старался обслуживать себя сам, но с братом так и не заговорил, как, впрочем, и с остальными домашними. Имир упорно молчал, и родственники начали серьёзно нервничать, переживать за психическое состояние пострадавшего, не замечая, как мучается его отвергнутый близнец.

Когда Сэро спустя два месяца молчания отчаялся вконец, решив, что для брата не существует, морально устав в часовых монологах рассказывать обо всём, что происходило вокруг, Имир откликнулся.

— Сиди на жопе ровно, – сиплым голосом, прокашлявшись, выдал он.

— Что?! – не поверил ушам обрадованный повеса.

— Ни в чём передо мной не виноват, говорю… Сам за тобой пошёл… Не знаю, почему… Решил, что вместе опоздать будет прикольно. Догонять не стал, потому что не хотел терпеть эту моль и её бредовые россказни. Может, почувствовал что-то неладное, наверное… Насрать на Удальцовых! Смотри, ничего не выкинь без меня. Усёк?!

«Ага, как же!» – подумал закусивший удила близнец.