Книга Школа. Никому не говори. Том 4, страница 112 – Руфия Липа

— Ни черта не усёк! – зло нахмурился бледный Имир, поморщившись от боли. – На морде написано: задумал что-то выкинуть! Следишь за ними, уверен!

— Слежу немножко. – Сэро робко улыбнулся. Слежку за Вероникой да Виктором он вёл очень аккуратно. Выучил наизусть их расписание, контакты, запомнил рожи их окружения.

— Где болтаешься? Постоянно дома тебя нет! – продолжил Имир допрос с пристрастием.

«Втёр, что на секции хожу да в парке гуляю. Посчитал ненужным докладывать, что торчу у соседа-уголовника, ем-пью, выполняю его поручения и просьбы. Степановича прикалывала моя баранья упёртость. Хвалил: говорил, что я ловкий, шустрый, хитрый и смышлёный. Что артист хоть куда: можно в разведку посылать. Его веселило, как я запросто разыгрываю комедию там, где другой уже бы штаны обмочил! – Ибрагимов невесело хмыкнул, вспомнив былое. – Мои таланты пришлись на руку другим браткам – и понеслось!»

Сэро не любил вспоминать, как в тот злополучный год ему было страшно и одиноко. Как хотелось потеряться. Как жаждал объятий и тёплых слов от близких, что в случившемся с Имиром не виноват. Но никто из членов семьи этого мальчику так и не дал.

Школьнику нужны были поддержка и деньги. Захару Степановичу нужен был свой человек. Так Сэро воровал по наводке, получив за расторопность, сообразительность и безбашенность погоняло «Чижик». Цыган перезнакомился по работе с малолетней уличной шпаной, обчищал по заказу братвы карманы зевак, лазал в форточки, обносил с напарниками квартиры, офисы и мелкие торговые точки.

«Пару раз меня поймали и крепко побили – еле ноги унёс. Кореша Степаныча учли это и научили уголовничьим приёмам, запрещённым фишкам и уловкам. Подогнали финку, подобранную под меня у хорошего мастера, – такую, чтобы в руке на балансе хорошо держалась, если в дело надо пустить. Брат в школу так и не вышел – свалил на семейное обучение. Отец прикрутил к стенам опоры, чтобы Имир, держась, передвигался по помещению и выполнял упражнения для реабилитации. А ко мне домашние относились как к врагу народа. Я обозлился и платил равной монетой – перестал есть, перенёс к Степанычу почти все свои вещи, научился не попадаться на глаза, а то и вовсе быть невидимым. Радовался любой заработанной монете: за воровство ли, слежку или наводку. Улица стала промыслом, пропитанием и решением собственных нужд. Предки не догадывались, что я давно прогуливаю школу и скатился ниже некуда. По вызову вместо родившей мамы да работавшего за троих папы на базар с классруком припирался чувак из братков в роли дяди-крёстного. И всё было шито-крыто, пока меня не спалил вездесущий братец».

— Хорошо как! – Имир вдохнул полной грудью воздух летнего августовского вечера да как между прочим вставил: – Куда ночью сбежал?

— Сбежал? – Сэро испугался. – Тебе приснилось!

— Которую неделю подряд снится, как ты в форточку, словно угорь, просачиваешься, прыгаешь с отлива на дерево, спускаешься и куда-то чешешь. Что мутишь, брат?

Школьник, взволнованный, отвернулся. Имир выходил из дома подышать воздухом, пробежаться, не жалея раненое тело, качался на турниках. Отличник не выносил, когда домочадцы с ним нянькались или пытались избавить его от любой нагрузки. Скрипя от боли зубами, мальчик тренировался, не давая повреждённым мышцам ни шанса расслабиться. Только Сэро не вставал у него на этом нелёгком пути и не мешал.