Книга Школа. Никому не говори. Том 4, страница 77 – Руфия Липа

* * *

Вернувшись домой, взбешённая Люба, влетев в комнату и громко хлопнув дверью, в первую очередь подлетела к трельяжу, схватила косметику, подаренную Сэро, и швырнула в мусорку. Зло дыша, школьница долго смотрела, не отрываясь, на себя в зеркало, разглядывая в отражении трясущуюся от гнева, разочарования и обиды заплаканную девушку с опущенными сгорбленными плечами и подкосившимся ногами.

«Ненавижу тебя! Козёл! Скотина! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!» – как мантру, повторяла она, а отражение вторило, едва шевеля вытянувшимися в ниточку губами, дрожавшими от досады. Спустя время тихоня всё же оторвалась от зеркала и, усталая да опустошённая, села на кровать, не желая переодеваться.

«Как же так, Алина Мстиславовна? Как Вы могли?.. Хотя о чём я, глупая? Ведь сама грешна! Грезила им, его крутостью, чуть ли не молилась! Была готова на всё, чтобы гад меня признал. Сказал, какая я потрясающая. Обаятельная, красивая. Самая лучшая! А сволочи похрен! На всех. Никого за человека не считает! Верила, что Ибрагимов крут, потому что особенный, реально лучший, не похожий на других. Оказалось, ему по кайфу унижать, вытирать ноги, плевать в душу. Чем слушала? Сколько раз смазливая рожа говорила, что я – ничто! Дурёха наивная, уши развешу, всё надеюсь, жду: вдруг Сэро отношение изменит. Сэро-о-о-о… Ненавижу это имя! И тебя, Ибрагимов, тоже!»

Из-за клокочущей ярости она мгновенно соскочила с кровати да принялась метаться по комнате. «Что теперь будет с англичанкой? Это же надо: она как я! Доверилась и понадеялась! Кому?! На кого?! Просто подставил и вышел сухим из воды!.. Почему?» – Люба, обхватив голову руками, села на корточки и закачалась из стороны в сторону.

«Потому что мужикам всё можно, – всплыл, как нарочно, из закромов сознания тяжёлый мамин голос. – Мужику что?.. Встал, отряхнулся и пошёл дальше. А женщине – позор и унижение. Вся ответственность, доченька, всегда лежит на нас. Помнишь, как я одноклассником чуть изнасилованной не оказалась? Меня, потрёпанную, в порванном платье, мать метлой отходила прямо на людях, чтобы бесчестье смыть, а мерзавцу хоть бы хны! Никто не осудил. Лишь моя жизнь разбилась бы, если б, сохрани Боже, до замужества, поруганная, забеременела. Так бы люд и говорил: сама виновата».

«Это нечестно! – монотонно повторяла подросток, покачиваясь в такт. – Это нечестно! Не хочу быть женщиной. Нет! Если б я родилась мальчиком, меня бы никто не гнобил. Мама бы не угрожала расправой за интрижки, пускала бы на дискотеки. Меня никогда не облапал бы Чумак. Я бы не тряслась, боясь оказаться беременной. Не бил бы Тимон. Быть женщиной вредно и опасно. Женская доля тяжела: бойся, что муж убежит к другой, бросит детей, тащи потом на себе всю семью, переживай за своё достоинство. Ненавижу быть бабой! Но больше, чем свою бабью никчёмную жизнь, я ненавижу тебя, Сэро! Какого чёрта ты такой везучий?! Все тебя хотят, все тебя любят, всем ты нравишься, в отличие от меня. Красивый, клёвый, популярный!.. Как вы там, бедная Алина Мстиславовна? Господи, как же мне вас жалко!»

В окно с размаху стукнулся летевший воробушек. Люба очнулась, вышла из транса, встала, отряхнула юбку и принялась раздеваться. Переодевшись, хмурая, она ушла на летнюю кухню готовить еду впрок, чтобы отвлечься от дурных мутных дум.