Книга Школа. Никому не говори. Том 4, страница 95 – Руфия Липа

— Да вы сговорились! – взвизгнув, подпрыгнула мать.

Люба вдруг почувствовала, что силы её покинули. Гнев отхлынул, уступив место желанию расплакаться. Ноги расхотели держать тело. Девочка отбросила веник, сгорбленная, с опущенной головой, медленно переступая, дошла до двери в коридор и молча вышла. Не успев зайти в комнату, подросток услышала, как Василий добавил:

— Это только начало, Саша. Люба слишком долго молчала. Шурик в её годы уже из дома сбегал! Дальше будет ещё хуже. Прекрати кидаться на неё и оскорблять.

— Как воспитывать начнёшь, тогда и умничай! – огрызнулась товарный кассир.

Люба шустро нырнула за дверь, залезла на кровать, накрылась одеялом и разрыдалась.

Мать решилась зайти к дочери поздно вечером. Девочка отвлеклась от уроков и посмотрела на неё.

— Я не хотела тебя обидеть, – заговорила Александра, опёршись на изножье. – Конечно, ты очень красивая девочка…

— Чё надо?! – прервала её школьница, не поворачиваясь, поджав губы.

— Хотела сказать, что желаю тебе добра и стараюсь научить всему, что знаю…

— Всё, что ты знаешь, это рассказывать, что я не получилась, да ещё и обсуждаешь это со всеми подряд.

— Не обсуждала я никогда!

— Серьёзно?!.. Ни с бабками, что шляются к нам от безделья, языками почесать, ни с жирной тёткой Полиной, которую сама же ненавидишь!

— Ой, нашла на кого обращать внимание! На Полину! Я просто поддакнула, иначе она бы пошить постельное отказалась!

— То есть ты продалась за комплект, разрешив тётке облить дочь грязью?!

Товарный кассир стушевалась. Люба, поняв всё, отвернулась.

— Закончу этот год, заберу документы из школы и уеду отсюда. С меня хватит. Устала от оскорблений и попрёков. Под забором ли спать буду или с бомжами в обнимку – тебя не касается. Жить в этом доме я не хочу. Даром не нужен, потому что поперёк горла стоит. В наш город тоже никогда не вернусь. Нет здесь для меня ничего ни приятного, ни доброго. Больше ко мне не подходи. Если, конечно, поругаться не хочешь.

— И на кого ж ты меня оставишь?! – громко всхлипнула мать.

— На тебя саму.

— Доченька! Милая!!! – заголосила женщина, сделав два страдальческих шага в сторону учебного стола. – И не жалко тебе меня?! Разве можно так?! Ну глупая я, неграмотная! Грешно злиться на мать неразумную! Хотелось, чтобы ты знала свои недостатки и умело прятала их! Желала я тебя на своих ошибках научить! Веришь, меня столько раз подружки да тётки с сёстрами подставляли: лапши на уши навешают, правду не скажут, я куплю одёжку, а потом курой ощипанной на смех людям по станице хожу! Мать – на то и мать, чтобы защищать и любить, родненькая моя!

Григорьевна опустилась на колени возле стула, обняла ноги девочки и, расплакавшись, заголосила.

Люба растерялась, не зная, как поступить. Мать горестно рыдала, вытирая лицо об юбку подростка, и тихоня не выдержала. Погладила родительницу по голове, приговаривая:

— Ну что ты, мамулечка, успокойся! Всё будет хорошо! Знаю, что желаешь мне только добра! Извини за всё, что я наговорила в зале. Мне так жаль… Я тебя очень сильно люблю!

Женщина приподняла мокрое от слёз, раскрасневшееся лицо:

— Ты же меня не бросишь, верно?

Старшеклассница задумалась, прикусив губу, потом всё же ответила:

— Не брошу.

— Ну и Слава Богу! Все, милая, в семьях ругаются! Бывает. Прощать надо уметь, и всё образуется! Семья нужна, чтобы было куда вернуться, понимаешь?