Книга Елизавета, у нас отмена!, страница 119 – Алексей Фирсов

— Юлька, пиши распоряжение Лёвенвольде! — командуя, Маша вытиралась пушистым полотенцем. — Готовить свадебный поезд для Елизаветы Петровны. Одеть её красиво, достойно — всё-таки дочь Петра Великого, не хух-хрых! Выдать ей с собой три кареты барахла, сервизы, запасы кофе и отправить в Тюрингию с почетным эскортом гвардейцев. И чтобы без всяких слез и истерик — мы её не в тюрьму сажаем, а замуж за владетельного европейского монарха выдаем! Всё по закону!

— Яволь! Сделаем в лучшем виде, тихо и торжественно! — кивнула Юлиана.

— А я пока пойду в бассейн окунусь, — Маша потянулась всем своим молодым, здоровым, распаренным телом. — Эх, хорошо! Крым дожимаем, жениха купили, в центральном офисе — тепло, чистота и липой пахнет! Вот это я понимаю — эффективный менеджмент! Торопецкие, поддайте еще кваску на каменку! Гуляет совет директоров!

ГЛАВА 49.КОРПОРАТИВНЫЙ БУНТ В СОВЕТЕ ДИРЕКТОРОВ И РОТАЦИЯ ЦЕННОГО АКТИВА

В разгар бархатного банного сезона, когда генеральный директор наслаждалась ароматом липовых веников и выводила показатели эффективности на рекордный уровень, в центральном офисе внезапно сработала пожарная тревога.

В Зимний дворец, взметая клубы петербургской грязи, влетела шестерка мыльных, загнанных лошадей. Из кареты вывалилась огромная фигура в запыленном, пропахшем порохом, дымом и полынью мундире.

Это возвращался канцлер, первый князь империи и (до недавнего времени) единоличный повелитель Южного филиала Бурхард Христофорович Миних.

Старый волкодав шел по паркету так, словно штурмовал бастионы Перекопа. Придворные шарахались от него в стороны: усы генералиссимуса стояли торчком от ярости, шпоры звенели как набат, а в руке он сжимал злополучный императорский указ, разделивший полномочия в армии.

Маша и Юлиана в этот момент сидели в Малой приемной и как раз утверждали смету на закупку немецкого пива в дорогу для Елизаветы Петровны. Двери распахнулись от удара могучего сапога, и Миних, забыв про всякий придворный политес, навис над директорским столом как грозовая туча.

— Матушка-государыня!! — заревел старый полководец, потрясая указом с такой силой, что на бумаге едва не треснула сургучная печать. — Меня отстранили от управления армией!! Доннер веттер!! Вся Европа смеется! Я, фельдмаршал, победитель турок, гроза Бахчисарая — и вдруг отодвинут в сторону ради какого-то тихого ирландца! Пётр Ласси теперь шлет реляции через мою голову?! Это бунт! Это измена в Военной коллегии!! Я требую отставки Ласси или моей собственной!

Маша даже не вздрогнула. В Люберцах на нее ровно с таким же громогласным ревом, криками про «измену» и стуком кулака по столу периодически налетали начальники транспортного цеха, когда их пытались лишить монополии на левые рейсы и приставить к ним независимого учетчика.

Генеральный директор спокойно отпила остывающий кофе, отложила перо, подняла на бушующего гиганта свой фирменный, ледяной кассирский взгляд и произнесла тихим, но тяжелым тоном, от которого у Миниха почему-то сразу запершило в горле:

— Уймись, упырь.

В приемной повисла абсолютная, звенящая тишина. Только Юлиана фон Менгден невозмутимо продолжала выводить цифры в ведомости, делая вид, что обращение «упырь» к первому канцлеру империи — это стандартная форма корпоративного этикета.