Книга Брошенная невеста. Обманутая жена, страница 127 – Кристина Юраш

Обрывок был мокрым от крови.

Я взял его. Пальцы не слушались. Кровь липла к коже. Тёплая ещё. И весь мир сузился до этого клочка. До рваного края. До алой полосы. До мысли, которую я больше не мог прогнать.

Ирьяна не просто ушла. Ирьяна истекала кровью где-то в моём лесу.

— Найти, — сказал я.

Слуги замерли. Я поднял голову. И теперь они отступили уже не от герцога. От дракона, который стоял перед ними в человеческой коже и был страшнее любого зверя.

— Найти её, — повторил я. — Живой.

Никто не ответил. И это было правильно. Потому что ответ мне был не нужен. Мне нужна была она.

Сначала я услышала голоса.

Не сразу поняла, что это именно голоса. Они всплывали из темноты глухо, неразборчиво, словно кто-то говорил под водой.

Детский смех, переходящий в надрывный кашель.

Грубый, хриплый женский бас.

Треск сухих поленьев.

Потом пришёл запах.

Наваристый, тяжёлый, мучительно живой дух похлёбки. Жир, лук, дым, кислая капуста и что-то подгоревшее на дне чугунка. От этого запаха желудок скрутило так больно, что я едва не застонала. Тело вспомнило о голоде раньше, чем разум вспомнил о себе.

Я попыталась открыть глаза.

Веки были налиты свинцом. Несколько мгновений я видела только мутное красноватое пятно — огонь в печи. Потом потолок.

Низкий. Закопчённый. С тёмными кривыми балками, между которыми висела серая паутина.

Я лежала не в своей спальне. Не в лесу. Не в траве. Я помнила, как кричала, пока голос не сорвался на хрип. Помнила, как темнота не накрыла меня, а просто затянула в холодную трясину.

Под спиной было жёстко. Кололась солома, продавленная до самой земли. На мне лежала грубая простыня — серая, застиранная до прозрачности, влажная на ощупь, пахнущая сыростью и старой овчиной.

Я попыталась пошевелиться.

И боль вспыхнула в ноге.

Тупая, рваная, пульсирующая в такт с кровью. Мир на миг сузился до этой точки на правой щиколотке. Я хрипло втянула воздух и вцепилась пальцами в край простыни.

Нога. Капкан. Лес. Миранда. Её лицо в свете фонаря. Она смотрела на меня сверху вниз, пока я цеплялась за мокрую траву.

Я резко открыла глаза и с трудом повернула голову.

Комната была тесной и тёмной. Одна огромная печь занимала почти половину пространства, от неё исходил сухой, спасительный жар. У печи стояла женщина в тёмном, залоснившемся от дыма и жира платье. Рукава были закатаны выше локтя, открывая красные, обветренные руки с потрескавшейся кожей. Волосы убраны под линялый платок, но из-под него выбивались жёсткие седые пряди.

— Наваристый бульон в этот раз получился, — буркнула женщина, не оборачиваясь. — Ну ещё бы! Раз в доме завелись барские побрякушки, так и луку не пожалела.

— Мама! — звонкий, тонкий голосок раздался совсем рядом. — Она очухалась!

Кто-то вскочил с лавки. Дерево жалобно скрипнуло. Маленькие босые ноги зашлёпали по глиняному полу.

— Не ори под ухом, оглашенный! — рявкнула женщина.

Она помешивала что-то в чугунке. У стола толпились дети.

Трое. Нет, четверо.

Один совсем маленький, с круглым грязным лицом и пальцем во рту, стоял у лавки и смотрел на меня огромными, немигающими глазами. Девочка постарше, в слишком большой, растянутой рубахе, держала миску обеими руками. Ещё один мальчишка выглядывал из-за её плеча, пряча лицо в складки ткани.