Книга Подменная кадетка ледяного командора, страница 50 – Николетта Фэй

Севра впервые раздражается. Она отвечает не сразу, заставляя себя вернуть ровный тон. Разрушение ускорилось после повреждения Кайдена и остановки части Белого зала; кроме того, Великие дома годами забирали из сети больше, чем признавали. Она не снимает с них вины, но и не собирается позволить городу погибнуть ради будущего суда.

Мне хочется схватиться за эту оговорку: значит, дома виноваты, значит, можно заставить их вернуть силу. Севра открывает второй слой карты. Над родовыми кварталами источники уже отдают максимум, однако их линии усилены за счёт прежних извлечений и завязаны на тот же повреждённый контур. Резко оборвать их сейчас — получить обрушение раньше прилива.

Она приближает нижний город. В световых улицах появляются цифры: число жителей в каждом секторе, места в убежищах, время эвакуации. Южная дорога пройдёт через зону ледяного ветра за восемь часов до удара. Увести можно несколько тысяч, если открыть ворота прямо сейчас. Остальные не успеют.

Я заставляю Севру назвать число вслух. Она смотрит не на меня, а на город за открытыми створками. Ей тоже приходится сделать вдох перед ответом.

— Двадцать девять тысяч восемьсот сорок человек останутся под разломами, — произносит она. — Это расчёт при полной эвакуации тех, кого ещё возможно вывести.

На карте трещина над угольным кварталом становится шире. Свет проходит через крышу нашей прачечной и гаснет на соседней улице.

Без ритуала погибнут почти тридцать тысяч человек.

Почти тридцать тысяч.

Число идёт за мной по лестнице из обсерватории, не уменьшаясь ни на одного человека. Счётные кольца Севры исчезают; перед глазами остаются мокрые крыши нижнего города, наша прачечная и переулок, где зимой старики ставят жаровни прямо у дверей. Под разломом щита они исчезнут первыми. Соглашение на столе совета всё ещё не подписано, но руки пахнут его сухой бумагой.

Кайден ждёт у серебряной черты. По тому, как он перестаёт опираться на стену, я понимаю: ответ уже прочитан у меня на лице. Он не спрашивает, соврала ли Севра. Просит только назвать время до главного удара.

— Три дня, если разрушение не ускорится. — Я не узнаю собственный голос. — Старые гнёзда сгорели. Отвод от первого курса даёт меньше десятой части. Белый зал, Рен и ваш источник закроют щит на одну зиму.

Кайден принимает каждое слово, не пытаясь отыскать удобную ошибку. Это злит сильнее, чем спор. Я прохожу мимо и только у следующего пролёта замечаю, что он идёт следом, прижимая ладонь к ране. Освободить его оказалось легче, чем смотреть, как человек с чужой силой снова готовится стать необходимой жертвой.

В учебном корпусе кадеты лежат прямо на полу. Прачки подложили под серебряные швы мокрые полосы ткани, преподаватели держат нагрузку на общем контуре. После нашей попытки снять нить никто не двигается без команды мамы. Даже Дориан сидит рядом с Ливией и меняет воду в тазу, когда серебро начинает нагреваться.

Мама замечает меня у двери и сразу отдаёт полотенце другой работнице. Она не спрашивает о сделке, пока я не подхожу к Рену. Брат сидит у трубы, связанный с ней коротким шнуром; после запуска сети команды почти стихли, и эта тишина настораживает его. Я пересказываю расчёт Севры всем сразу, потому что шептать возле ста человек было бы ещё страшнее.