Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 105 – Маргарита Фуаро

Ратибор открыл глаза.

— Церковь…

Я уже шла к двери.

— Лежать.

— Милена.

Я остановилась.

Он смотрел на меня из-под тяжёлых век. Взгляд был слабый, но приказ в нём держался.

— Не одна.

Добрыня уже стоял у выхода.

— Не одна, — сказал он за меня.

Я сжала пустую ладонь, где ещё минуту назад лежало кольцо Луши.

Теперь кольцо было у Ратибора.

Имя служанки осталось в комнате.

А правда Огнеславы исчезла вместе с церковными книгами.

За окном серел рассвет.

День начинался с новой пропажи.

До малой церкви мы дошли, когда рассвет уже серел над стенами.

Стужин-град просыпался не как город, а как раненый зверь. Не шумом, не торговыми голосами, не стуком топоров. Шёпотом. Люди стояли у ворот, у колодца, у дровяных навесов и смотрели вслед так, будто я несла под плащом не кольцо мёртвой служанки, а новую беду.

Впрочем, так оно и было.

Добрыня шёл рядом. Молча. За нами держались Любомир и двое дружинников. Не слишком близко, чтобы не спугнуть церковных людей. Не слишком далеко, чтобы если из-за угла снова вылетела стрела, мне хотя бы было за кого спрятаться.

— Князь велел не одну, — сказал Добрыня, когда я ускорила шаг.

— Я помню.

— По походке не видно.

— У меня походка человека, который хочет успеть до следующего трупа.

Любомир сзади тихо сказал:

— У нас это скоро станет придворным танцем.

Добрыня не обернулся.

— Ещё слово — и будешь танцевать с лопатой у Неждановой могилы.

Любомир сразу замолчал.

Малая церковь стояла у внутренней стены, чуть в стороне от старого капища. Низкая, деревянная, с тёмным крестом над крышей. Обычно оттуда тянуло воском, старым дымом и сухими травами. Сегодня пахло иначе.

Горелым.

Не пожаром. Нет. Скорее бумагой, которую успели задушить прежде, чем она стала пламенем.

Я остановилась у порога.

Дверь была приоткрыта.

Слишком аккуратно.

— Не входить, — сказал Добрыня.

— Я только посмотрю.

— Это у тебя одно и то же.

Он сам первым толкнул дверь плечом.

Внутри было холодно.

Очень холодно.

Лучины погасли. На полу валялся подсвечник. Перед образами расплылся воск, застывший белыми лужицами. Скамья у стены была опрокинута. На аналое — пустое место, где обычно лежала книга записей.

Сундук у дальней стены был открыт.

Крышка висела криво, замок сорван.

— Книги забрали, — сказал Любомир.

— Не все, — ответила я.

Он посмотрел на меня.

— Почему?

Я присела у сундука.

На дне осталась бумажная пыль. Обрывок кожаной завязки. Сухой комок воска. И несколько страниц, вырванных слишком поспешно: края неровные, волокна подняты.

— Кто-то искал не всю правду, — сказала я. — Только нужную.

Добрыня оглядел церковь.

— Климент?

Никто не ответил.

Тишина здесь была не святой.

Испуганной.

Я подошла к столу писца. Чернила разлились по доске и стекали тонкой чёрной дорожкой на пол. Рядом лежало перо, сломанное пополам. На полу — следы.

Много следов.

Одни тяжёлые, мужские. Другие легче. Третьи смазанные, будто человека тащили или он упирался.

— Здесь боролись, — сказала я.

Добрыня присел, коснулся пальцами пола.

— Крови мало.

— Значит, хотели не убить. Увести.

— Или убили в другом месте.

Я посмотрела на него.

— Спасибо за утешение.

— Не обучен.

У стола была перевёрнута маленькая скамья. На её краю — свежая царапина. Ниже, возле ножки, темнело пятно.