Книга Жена Фараона, которую должны казнить, страница 51 – Маргарита Фуаро

Чёрный глаз.

Тот самый, который Иари нарисовал на папирусе.

Птахор увидел его.

И впервые за всё время его спокойное лицо дрогнуло.

Обугленную доску положили на каменный пол.

Вокруг сразу стало тихо.

Ещё минуту назад все кричали. Писцы спорили, какие футляры спасать первыми. Слуги таскали кувшины с водой. Стражники кашляли в дыму. Кто-то плакал над сгоревшими свитками так, будто потерял близкого человека.

А потом вынесли доску.

И всё стихло.

На ней почти ничего не осталось. Края съел огонь, дерево потрескалось, середина почернела. Но один знак уцелел.

Чёрный глаз.

Не нарисованный сажей. Не случайный след. Он был вырезан глубоко, ровно, уверенно. Такой же, как на клочке папируса Иари. Только здесь — старше, жёстче, страшнее.

Я посмотрела на Птахора.

И успела заметить.

Его лицо дрогнуло.

Всего на миг. Меньше, чем на вдох. Но этого хватило. Верховный жрец Раэна, человек, который всегда говорил так спокойно, будто уже знал волю богов, увидел чёрный глаз — и испугался.

Потом страх исчез.

На его месте снова появилась мягкая улыбка.

— Это нужно очистить, — сказал он.

Кахем, сидевший у стены с перевязанным виском, медленно поднял голову.

— Доска останется здесь.

— Это знак скверны, начальник стражи.

— Тем более.

Птахор шагнул к доске. Жрецы за его спиной двинулись следом.

Раэм стоял неподвижно. В одной руке у него был тёмный камень Менхота, в другой — спасённая копия Меху. Белая одежда фараона потемнела от дыма, на плече легла сажа. Он больше не выглядел статуей.

Он выглядел человеком, который вышел из пожара и нашёл там не ответ, а новую ложь.

— Скверну очищают в храме, — сказал Птахор. — Иначе она расползётся по дворцу.

Я не выдержала.

— Удобно. Всё, что может что-то доказать, у вас почему-то нужно немедленно сжечь, смыть или очистить.

Птахор перевёл на меня взгляд.

— Обвинённая жена не понимает природы священных знаков.

— Зато я понимаю природу исчезающих улик.

Один из жрецов шагнул ко мне, но Кахем уже поднялся.

Не быстро. С трудом. Но поднялся.

— Назад, — сказал он.

Жрец остановился.

Птахор не изменился в лице.

— Ты защищаешь её?

— Я защищаю вещь, которую вынесли из горящего архива.

— Она нечиста.

— Тогда никто не должен касаться её без приказа фараона.

Птахор посмотрел на Раэма.

Все посмотрели на Раэма.

Я тоже.

Несколько дней назад он бы, наверное, отдал доску храму. Без вопросов. Потому что порядок держался на ритуалах, печатях и людях вроде Птахора. Потому что фараон не мог сомневаться в собственной системе — иначе под ним начинал трещать трон.

Но теперь у его сына холодели пальцы при жаре.

Теперь Иари оставил надпись на лодочке.

Теперь имя Менхот поднялось со дна, хотя все уверяли, что его не существует.

Раэм опустил взгляд на доску.

— Что это за знак, Птахор?

Верховный жрец чуть склонил голову.

— След старого заблуждения. Писцовая ересь времён смуты. Её давно уничтожили.

Меху, сидевший на полу рядом со мной, вдруг перестал кашлять.

Я почувствовала, как он напрягся.

— Писцовая ересь? — переспросила я.

Птахор посмотрел на меня с лёгкой усталостью.

— Не все знания полезны тем, кто не умеет их нести.

— А вы, конечно, умеете.

— Я храню порядок.

— Нет, — хрипло сказал Меху.

Все повернулись к нему.

Молодой писец побледнел так сильно, что чёрные пятна сажи на лице стали ещё заметнее. Он явно не собирался говорить. Слова вырвались у него сами — и теперь он жалел об этом всем телом.