Книга Жена Фараона, которую должны казнить, страница 80 – Маргарита Фуаро

— До теперь.

— До теперь.

Камень поддался не сразу. Мы тянули его вдвоём. Ногти скребли по влажной щели, ладони скользили. Наконец он вышел с глухим хрустом.

За ним была полость.

Маленькая.

Внутри лежал свёрток.

Чёрная ткань, такая же грубая, как платок с пустынным знаком. Перевязана красной нитью. Никакого золота. Никаких печатей. Никакой дворцовой красоты.

Я достала его осторожно.

Пальцы вдруг стали холодными.

— Открывайте, — прошептала Меру.

— Ты боишься?

— Да.

— Я тоже.

Развязать нить оказалось труднее, чем я думала. Она затянулась намертво, пропиталась сыростью. Пришлось использовать тонкий нож, который Меру вытащила из складки пояса.

Внутри был маленький сосуд.

Глиняный. Запечатанный не воском — песком, смешанным с чем-то тёмным. На боку выцарапан тот же знак: ладья с закрытым глазом.

Рядом лежал кусок детской ткани.

Я не сразу поняла, что это.

Маленький край пелёнки. Очень старой. Белый лён пожелтел, по краю шла тонкая красная вышивка. На ткани было пятно — не кровь, нет. Сухое молоко? Масло? Время?

Меру увидела пелёнку и прикрыла рот рукой.

— Ребёнок, — прошептала она.

У меня в груди стало тесно.

Тайный ребёнок Неферет-Айи?

Или Менхот?

Или кто-то ещё, кого дворец стёр так же легко, как строку на папирусе?

Под тканью лежало письмо.

Сложенное вчетверо. Без печати. Только имя на внешней стороне.

Не Раэм-Небхет.

Не Сын Солнца.

Хаир.

Личное имя.

То, которым его назвала Тияра.

Я провела пальцем по знакам, и тело Неферет-Айи отозвалось болью.

Не страхом.

Болью.

— Это ему, — сказала я.

Меру испуганно отступила.

— Нельзя читать письмо фараону.

— Оно недоставленное.

— Тем более.

Она была права.

И всё же я уже разворачивала папирус.

Письмо было написано быстро. Не красивой рукой придворной женщины, а рукой человека, у которого не осталось времени на красоту.

Я читала медленно. Часть знаков понимала сама. Часть — будто вспоминала.

'Хаир.

Если это письмо дошло до тебя, значит, я не смогла сказать сама.

Иари умер не от яда.

Ты не поверишь мне, потому что проще ненавидеть моё лицо, чем посмотреть под пол своего дома. Я не прошу милости. Не для себя.

Сену будет следующим.

Они ищут второго сына, потому что Менхот был вторым. Его имя не умерло. Его утопили и оставили голодным. Кто-то дал ему путь через Иари.

Я видела чашу. Синюю ленту. Мужскую руку с ожогом глаза. Я слышала формулу.

Не доверяй тем, кто первым предложит очистить доказательства.

Не доверяй тем, кто скажет, что страна важнее ребёнка. Это правда, но именно такой правдой удобно убивать.

Я спрятала песок Айет-Ша. В нём — след имени, которое храм не слышит. Если Сену начнёт уходить, имя нужно назвать не воде, а песку. Песок держит мёртвых сухо.

И ещё, Хаир…

Я не убивала твоего сына.

Но я виновата в другом.

Я слишком поздно поняла, что дворец убивает детей тише, чем женщин.'

Последние строки были почти неразборчивы. Чернила размазались, будто на письмо капнула вода.

Или слёзы.

Я сидела на мокром камне и не могла вдохнуть.

Меру плакала тихо. Без звука.

— Она хотела ему сказать, — прошептала я.

— Её бы не пустили.

— Она всё равно написала.

— И не отправила.

Я посмотрела на письмо.

Почему?

Не успела? Испугалась? Поняла, что посыльный продаст её Тенере или храму? Или попыталась отправить, а письмо вернулось сюда вместе с её последней надеждой?