Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 11 – Александр Витальиев

Я переступила порог сторожки с чужим ключом в ладони и первым делом подбросила в печь сухой прут. Огонь занялся с третьей спички, и комната наконец перестала пахнуть чужим сном. На столе лежал кусок хлеба, соль в берестяной коробке и записка без подписи: «Еда в кладовой. Ключ у поварихи. Дети не выходят. Альфа на обходе».

Я развернула записку, прочитала еще раз, сложила и спрятала в карман. Бумага — это не улика, это порядок, и его в этом доме явно не хватало. Я накинула пальто, сунула ключ от сторожки в правый карман, а школьный, который у меня так и не отобрали по-настоящему, переложила в левый. Пусть лежат отдельно. Один от того, что у меня отняли, другой от того, что мне дали.

У кухни стояла Дора, повариха, коренастая, с красными от жара руками и взглядом, который я знала по деревенским учительницам: сначала оценят, потом накормят, потом решат, стоит ли пускать дальше порога. Она увидела меня, вытерла руки о передник и кивнула на дверь.

— Новая? — спросила она негромко.

— Временная, — ответила я. — До конца зимы или до первого скандала, что наступит раньше.

Она хмыкнула, открыла передо мной кухню и поставила на стол чугунок с кашей. Я заметила, что каша сварена на молоке, а не на воде, и что соли в ней ровно столько, чтобы ребенок ел без слез. Значит, здесь помнят, как кормить своих.

— Мне нужен ключ от кладовой, — сказала я.

Дора подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что-то среднее между уважением и настороженностью.

— Ключ у хозяина. Так заведено.

— Заведено для гостей. Я пришла не гостить.

— Ты пришла нянчить волчат альфы, — она отвернулась к печи. — Это и есть гость, только длинный.

Я промолчала, потому что спорить с экономкой в первый день — значит проиграть кухню на всю зиму. Я доела кашу, вымыла за собой миску и вышла. У крыльца пахло мокрым деревом и чужим конским потом. Марек стоял у коновязи, без шапки, с заледеневшими волосами, и я впервые увидела, как выглядит мужчина, который не спал двое суток: не злой, а усталый до костей.

— Мне нужен ключ от кладовой, — повторила я.

Он обернулся, и я заметила, как его взгляд упал на мои руки, потом на мешочек на поясе, потом на карман, где лежал школьный ключ. Я не отвела руку.

— Зачем? — спросил он коротко.

— Затем, что я буду кормить твоих детей и варить им сон-отвар. Без ключа от кладовой я буду просить у тебя сушеные травы каждый вечер, а ты будешь злиться, и дети будут слышать, как ты злишься. Мне проще иметь свой ключ.

Он молча смотрел на меня, и я видела, как у него дрогнул мускул на челюсти. Ему не нравилось, что чужая женщина диктует ему порядок на его кухне. Ему нравилось еще меньше, что она права.

— Ключ даст Дора, — сказал он наконец. — Утром. И если дети хоть раз заплачут от твоей стряпни, ключ вернется ко мне.

— Условия принимаю, — ответила я. — Только плач у волчат бывает не от каши.

Он ничего не сказал, развернул коня и ушел к воротам. Я стояла на крыльце, смотрела ему в спину и думала о том, что он впервые не приказал мне молчать. Это было маленькое чудо, и я его запомнила.

В кладовой я перебрала сушеные травы, нашла связку пустырника на верхней полке, перевязанную красной ниткой, и узнала этот почерк связки: так вяжут только женщины, которые собирают травы для своих детей, а не на продажу. Между стеблями лежала тонкая записка, свернутая вчетверо. Почерк женский, мелкий, с нажимом на согласных. «Третья ночь без сна. Мира перестала говорить. Лучик воет в окно. Я слышу чужой запах у ворот, а Марек говорит, что это ветер. Если я уйду, пусть хоть трава останется после меня».