Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 16 – Александр Витальиев

Я достала из саквояжа ножницы, срезала с пучка старой хозяйки три верхушки, понюхала срез. Связка пахла чище моей, без привкуса дорожной пыли, будто сушили здесь, в этой же комнате, на этой же печке. Я положила срезанные верхушки в свою миску, связала остаток узлом и вернула на полку, на то же место, где лежала. Две красные нитки снова легли рядом, как два сердечка на чужой ладони.

В дверь постучали коротко, сухим стуком, каким стучат люди, привыкшие входить без ответа. Я натянула рукава на запястья, потому что не люблю, когда чужие глаза видят мои руки сразу.

— Открыто, — сказала я.

Вошла Дора. Невысокая, сухая, с лицом, на котором морщины шли так глубоко, что казались нарисованными. Она понюхала воздух у моего плеча, не скрывая этого, и нахмурилась.

— От тебя пахнет чужим домом, — сказала она. — Это пройдет за три дня.

— Я знаю, — сказала я. — Привыкну к вашему.

Она поставила на лавку глиняный кувшин, прикрытый тряпицей, от которого пахло топленым маслом и подгоревшей мукой. Похлебка. Я не ела с утра, и желудок отозвался сразу, против моей воли.

— Хозяин велел передать, — сказала Дора. — Чтобы ты поела, прежде чем сортировать.

— Он велел или ты решила сама?

Она посмотрела на меня так, будто я спросила, умеет ли волк выть.

— Хозяин сказал, чтобы ты ела с кухни. Я варю, ты ешь. Остальное не твое дело.

Я кивнула. Подвинула миску с пустырником к стене, сняла тряпицу с кувшина. Похлебка была жидкая, с разваренной крупой и кусочком моркови, явно из остатков. На безрыбье и это ужин. Я достала из-под лавки чистую ложку, зачерпнула. Дора не уходила. Стояла, сложив руки на животе, и смотрела, как я ем. Это была не забота. Это была проверка.

— Ты чистоплотная? — спросила она.

— Я травница, — сказала я. — Я мою руки перед каждой склянкой и после.

— Дети грязные. Они могут сожрать твои травы.

— У меня нет трав, которые можно жрать. У меня есть травы, которыми можно спать.

Она поджала губы. Я поняла, что ответ ей не понравился, но спорить она не стала. Повернулась к двери, остановилась.

— Хозяин не спит вторую ночь, — сказала она. — Младший не спит третью. Если ты что-то умеешь, делай тихо. Если не умеешь, не делай вовсе.

— Я умею, — сказала я. — И буду тихо.

Она ушла. Я доела похлебку, вытерла ложку тряпицей и вернулась к миске. Пустырник нужно было разобрать по сортам: цветки отдельно, листья отдельно, стебли отдельно. Стебли я отложу для отвара, цветки для подушки, листья для чая. Это была работа на полночи, и я была ей рада, потому что работа руками не давала мне думать о том, что меня привели в чужой дом, как кошку на новый двор.

В углу лечебной, за низким шкафчиком, я заметила медный ключ на гвозде. Ключ был старый, с зеленым налетом, и висел на гвозде так давно, что вокруг него потемнела стена. Я подошла, сняла, повертела в пальцах. Ключ был от сундука, не от двери, бородка у него была фигурная, с тремя зубцами. Я вспомнила, что Марек сказал про тетрадь в кладовой, и поняла, что это, должно быть, тот самый ключ, который обещали дать через Дору утром. Значит, Дора уже решила за хозяина. Или хозяин решил за нее. Я положила ключ обратно на гвоздь, потому что чужой сундук в чужом доме открывают не руками, а договором.

Я вернулась к миске. Стебли хрустнули под пальцами, запах усилился, стал гуще. Я завязала стебли в пучок, перетянула красной ниткой из своей веточки, повесила сушиться над печкой. Листья ссыпала в чистую банку из-под мяты, притерла пробкой. Цветки оставила в тряпице. Это была привычная, тихая работа, та самая, которой меня учил старый Север, когда я была еще девочкой и не знала, что меня ждет.