Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 41 – Александр Витальиев

— Пейте, — сказала я. — Не спи. Я сделаю перевязку.

Я взяла чистую тряпицу, ножницы, села на корточки у печи. Лучик приоткрыл один глаз, увидел мои руки без углей, улыбнулся уголком рта и снова закрыл глаза. Марек смотрел мне в затылок. Я это чувствовала кожей, как чужой свет лампы.

— Дора принесла коробочку от Лины, — сказала я, не оборачиваясь. — Сказала: ты ему не уступишь.

— Я не уступлю, — повторила я себе тоже.

За стеной послышались шаги — легкие, быстрые. Дора, потом Мира.

— Мама рисует, — сказала Мира из-за двери, не входя. — Она нарисовала тебя с нами.

Я обернулась. Марек впервые за день не отдал приказ. Он впервые не сказал «выйди», не сказал «уйди». Он кивнул — коротко, по-звериному — и встал, и вышел, и закрыл за собой дверь.

Я осталась у печи. У меня в саквояже лежала коробочка от женщины, которую я никогда не встречала, и ключ от школы, в которую мне, может, уже не вернуться. Я не была матерью этим детям. Я не была его парой. Я была травницей, у которой сегодня вышло то, что нужно, и это было больше, чем я смела просить.

За стеной пахло мокрым деревом, и я поняла, что идти к нему сейчас — это не про детей. Это про меня. Марек не спал: я слышала через щель двери, как он ходит по спальне, тяжело, без тявканья, без поводка. Я вымыла руки в тазу с холодной водой, вытерла о чистую тряпицу и пошла по коридору. Мне нужно было сказать ему про рисунок, и я не собиралась кричать через дверь.

Я постучала костяшками. Тот же сухой звук, что днем, — без злости, без каприза. Дверь открылась сразу, словно он стоял за ней и ждал, хотя ждать он не умел.

— Не спишь, — сказала я.

— Нет, — ответил он.

Я вошла без спроса. За мной остался коридор, пахнущий снегом и чужим мехом, впереди — камин, который не горел, и две свечи на столе, и его руки, лежащие на коленях. Шрам под рубашкой я больше не видела — он натянул поверх исподнее, но ткань на правом плече чуть отходила, и я понимала, что он не прячет, просто не думает. Марек вообще редко думал о себе.

— Мне нужно показать тебе рисунок, — сказала я. — Сядь.

Он сел на край кровати, не на стул. Я осталась стоять. Сесть рядом с ним на кровать означало бы проиграть. Я подошла к столу, разложила рисунок Миры, придавила углы двумя кулачками соли, потому что под рукой не было камня.

— Смотри, — сказала я. — Вот тень с арбалетом. Это Мира. Это не игра. Это она увидела чужой запах и перевела его в уголь.

Марек наклонился над рисунком. Свечное пламя дрогнуло, отбросило его тень на стену — длинную, без шеи, как у волка на ветру. Он молчал долго, я считала его вдохи. Раз, два, семь, двенадцать.

— Моток веревки, — сказал он наконец. — Согнутые стопы. Она рисовала Григория.

— Кто?

— Старший егерь из круга. Двенадцать лет в стае. Женат на сестре Бронислава Карина.

Я сглотнула. Это была цена. Не слух, не сплетня, не мерка для платья. Это был человек с арбалетом и согнутыми в волчьи стопы ногами, который подходил к дому моих детей ночью. Я медленно выдохнула, чтобы не показать, как у меня дрогнули пальцы.

— Зачем? — спросила я.

— Не знаю, — ответил Марек. Потом добавил тише: — Узнаю.

Я кивнула. Собрала рисунок, не свернула, а сложила пополам по линии тени, чтобы не стереть углем. Соль ссыпалась на пол. Я подняла щепотку, бросила в огонь камина — спичек не было, свечное пламя не взяло, соль просто зашипела на холодной решетке. Это был дурной знак, но я не из суеверных.