Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 61 – Александр Витальиев

Я поставила жестянку с отваром на полку у двери и прошла вдоль стены, считая полки. На одной стояли три банки с подписями, на другой — сухие травы в полотняных мешочках. Пустырник, мята, дубровка, кора — тот же набор, что я привезла с собой, и тот же, что лечил Лучику ногу. Лина собирала детский страх заранее, по цвету и запаху, разделяла сыновей и дочь, подписывала имена на крышках. Я открыла банку «Лучик». Внутри лежал кусок серой ткани, пропитанный чем-то жирным, с присохшим волосом. Я закрыла крышку и положила банку обратно. Не мое. Не сейчас.

В углу стоял низкий табурет, на нем — глиняная плошка с огарком свечи и оплывший оловянный подсвечник. На табурете я нашла вторую тетрадь, тоньше первой, без кожаной обложки, прошитую суровой ниткой через четыре дырки. Тетрадь была открыта на странице, где Лина писала не о травах. Почерк мельче, буквы сбивались в правый край.

«Сегодня у ворот опять стоял чужой. Не из наших. Запах медовый и тяжелый, как у молодого альфы, но не Марек. Я сказала детям не выходить. Лучик все равно выбежал, и я за руку утащила его в сени. Мира спрашивает, почему папа сердится, когда я прошу детей сидеть дома. Я не знаю, что ей ответить. Я не знаю, как объяснить, что папа не сердится. Он просто не слышит, когда я прошу».

Я перевернула страницу. Запись была позже, тем же почерком.

«Сегодня Марек при мне приказал Лучику не бояться. Мальчик замер, как каменный. Я взяла его на руки и увела. Марек сказал, что я порчу ребенка. Я сказала, что ребенок имеет право бояться, и ушла в лечебную. Он не пошел за мной. Впервые за год не пошел. Я рада. Я не знаю, что с этим делать».

Я закрыла тетрадь и прижала ладонью обложку. Руки стали холодные — от пола. Марек стоял в дверях черного хода и смотрел, как я держу тетрадь. Он не сделал шага в лечебную. Третью неделю он держал правило: не входить, пока не позовут, потому что я перебинтовывала Лучику ногу и не хотела, чтобы поле ложилось на рану.

— Это про меня, — сказал он.

— Про тебя. Про то, как ты четыре года назад приказал собственному сыну не бояться. И он стоял каменный у тебя в руках, пока она не забрала его.

Он не ответил. Пальцы на дверном косяке побелели.

— Тут есть запись про чужого у ворот, — сказала я тише. — Месяцем раньше. Запах медовый и тяжелый, не твой. Она не знает, кто это. Она детей заперла в сени и не выпускала до темноты.

— Знаю, кто это, — ответил он. Голос был такой, будто ему на грудь положили мокрый снег. — Советник по запаху. Из чужого клана. Приезжал сватать Миру за своего сына. Она отказала. Я не знал, пока не прочел ее письмо брату полгода спустя. Тогда уже было поздно.

Я положила тетрадь на полку рядом с банкой «Мира» и выпрямилась. Мне нужно было выйти из этой комнаты, потому что в ней пахло Линой, и я начинала думать чужими мыслями — о том, что хорошо бы увести детей в лес, спрятать их там и никому не отдавать. Линина мысль, оставленная в тетради, как запах пустырника в жестянке.

— Марек, — сказала я, не оборачиваясь, — я не уведу их. Я тебе это говорю, потому что твоя жена это могла, а я нет. Я здесь по контракту до конца зимы. Мое дело — чтобы Лучик спал в человечьей форме, а Мира перестала рисовать тень с арбалетом. Все.

— Я не прошу тебя увести их.

— Знаю, что не просишь. Ты просишь меня остаться. Это хуже.