Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 67 – Александр Витальиев

Я убрала его руку. Не скинула, не оттолкнула. Просто сняла ладонь с локтя, как снимают мокрую тряпку с посуды, которую жалко выбросить. Он отступил на полшага, и я услышала, как у него хрустнуло колено. Старая рана, зима, камень под полом.

У Ирмы дрогнула щека. Второй раз за минуту. Это я тоже запомнила.

Я не буду с тобой ссориться у лестницы, сказала я. Не сейчас. Я не хочу, чтобы дети слышали, как взрослые дерутся за их кухню.

Я не дерусь, ответила Ирма. Я говорю. У круга есть право голоса в доме, где растят альфийских волчат.

Тогда говори при детях, сказала я. Только медленно. И сначала скажи им, что ты не их мать и не будешь ею, даже если тебя привезут в родовом платье.

Она отступила. Не испугалась, нет. Просто поняла, что я не уйду в спальню и не заплачу. Я стояла у двери лечебной, ключ был у меня в кулаке, и я чувствовала, как у меня горят уши. Это от злости. Это не стыд. Я это знаю точно, потому что стыд у меня пахнет иначе, дольше и тухлее.

Марек смотрел на меня. Я не поднимала глаз, но я знала, как он смотрит, я уже выучила. Нижняя челюсть, линия скулы, то место, где у мужчин кончается терпение и начинается поле. Я подняла голову и поймала его взгляд на моих пальцах. На ключе. Он смотрел не на меня, а на ключ, и я впервые подумала, что он, может быть, тоже его боится.

Мира спустилась на три ступеньки. Лучик за ней, и его босые пятки шлепали по дереву. Мира несла мою тетрадь с записями про травы, и я увидела, что она прочитала обложку. На ней было написано моей рукой: Лучик, три ночи, мята и пустырник.

Тетя Ирма, сказала Мира. Я отдаю вам куклу. Я обещала ее тете Таис, но вам тоже обещаю. Вам копию.

Она спустилась еще на ступеньку, и Лучик потянул ее за рукав обратно. Мира посмотрела на меня, и я кивнула. Она подошла к Ирме и положила ей на ладонь тряпичную куклу с синей тряпкой и оторванной рукой. Не мою. Другую, меньше, сшитую из обрывка фартука. Ирма взяла, и у нее дрогнули пальцы. Не щека, пальцы.

Я подумала, что ей сейчас больно. Не от обиды. От того, что девятилетняя девочка впервые в жизни отдала ей что-то, и это была не любовь, а дипломатия.

Спасибо, сказала Ирма. Я сохраню.

Не надо сохранять, сказала Мира. Она для того, чтобы вы ее выбросили. Тогда всем будет видно, что вы не хотите.

Я почувствовала, как у меня дрогнул рот. Не улыбка, нет. У меня не было права улыбаться, у меня в кулаке ключ от чужой лечебной и чужой муж за спиной. Но рот дрогнул.

Ирма посмотрела на Марека. Он не смотрел на нее. Он смотрел на Лучика, и Лучик смотрел на него, и впервые за все время в доме я увидела, как они оба молчат одинаково. Не как отец с сыном. Как двое, которым нечего делить.

Я поднялась по лестнице. Я не знала, зачем я это делаю, но я знала, что если я сейчас останусь внизу, меня спросят про запах, и я отвечу честно, и честный ответ сейчас ничего не стоил. На верхней ступеньке я обернулась.

Марек стоял у двери лечебной. Не внутри. Снаружи. Спиной к Ирме. Лицом ко мне. Его защитное поле стояло ровно, без рыка, и я впервые увидела, как оно выглядит, когда не командует. Оно выглядело как воздух.

Я не пущу тебя туда, сказала я. Я заварю пустырник и принесу.

Я подожду, сказал он.

Я пошла в детскую. Лучик уже лежал, и Мира сидела рядом, и обе мои тетради были у нее на коленях. Я зажгла свечу, достала с полки банку с подписью Лучик и насыпала в медный чайник. Пока вода грелась, я перечитала запись Лины про три ночи без сна. У меня в кармане лежала жестяная коробочка без надписи, и я знала, что я ее не открою сегодня. Я знала, что я открою ее завтра, когда у меня будут чистые руки и чистая совесть.