Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 74 – Александр Витальиев

В кухню я вошла, когда за окном только-только посветлело. Дора уже сидела за столом, чистила репу и не подняла головы. Она знала, что я приду. Я молча достала из печи чугунок, в котором с вечера стояла овсяная каша на воде с каплей масла, разложила по мискам и поставила греться. Потом взяла из шкафчика жестяную банку с маком, отсыпала в ступку, растерла с ложкой меда и посыпала в миску, которая стояла на отдельной доске. Миску для Лучика. Каша с маком, как он просил вчера. Марек запретил ему сладкое, потому что думал, что сладкое балует, а я думала, что пятилетнему волчонку, который не спал две ночи, нужно утро, в котором что-то его.

— Ты ключ от лечебной взяла с собой, — сказала Дора, не поднимая глаз от репы.

— Взяла.

— Не отдашь.

— Нет.

— Он спросит.

— Я покажу ему почерк жены.

Дора подняла голову. Глаза у нее были маленькие, быстрые, как у мыши под половицей, и видели больше, чем любые глаза в этом доме.

— Покажешь когда?

— Когда дети будут в детской и он будет один. Сегодня.

Она кивнула и вернулась к репе. Я поняла, что она одобрила. Дора не говорила одобрения вслух, она одобряла тем, что продолжала чистить репу, а не выходила из кухни жаловаться.

Шаги на лестнице были Мирины. Я узнала их по тому, как она ставила ногу, сначала на носок, потом на пятку, чтобы не скрипнула половица. Она вошла, увидела миску с маком, и у нее дрогнуло лицо. Не улыбка, дрогнуло. Она была слишком взрослой, чтобы улыбаться миске.

— Это ему, — сказала я.

— Он проснется через минуту, — сказала она. — Я слышала, как он перевернулся.

— Тогда неси миску наверх сама, чтобы он увидел твои руки, а не мои.

Она взяла миску обеими руками, прижала к груди и пошла к лестнице. У ступеньки обернулась.

— Таис.

— Что?

— Он вечером приходил к двери сторожки. Стоял долго. Я слышала.

— Я спала.

— Я тоже слышала, что ты не спала.

И ушла. Я осталась одна у плиты и почувствовала, как у меня защипало глаза. Не от дыма, от того, что девятилетняя девочка заметила то, чего не заметил альфа. Что я не спала. Что я его слышала. Что я не открыла. Что это тоже был мой выбор, и она его запомнила первой.

Лучик спустился сам, в одной рубашке, босой, с прилипшей ко лбу прядью. Увидел меня, подбежал и ткнулся лбом в бедро, как котенок. Я положила ладонь ему на макушку и почувствовала, как под пальцами бьется тонкая жилка. Он пах сном, теплом и маком из миски, которую Мира унесла наверх.

— Тять, нет, — сказал он.

— Мама утром нет, — сказала я. — Мама утром каша с маком.

Он поднял голову и посмотрел на меня так, словно проверял, действительно ли я это сказала, или ему послышалось. Я кивнула. Он взял мою руку и прижал к щеке, и его щека была горячая, шершавая и мокрая от чего-то, что я предпочла назвать сном.

Мира вернулась, села за стол, и мы ели молча. Дора гремела котлами, но в этом грохоте было что-то домашнее, как будто кухня наконец признала, что в ней снова кто-то ест. Я доела, вымыла миску, вытерла руки о чистое полотенце и пошла в кладовку за бумагой.

Чистый лист я нашла не сразу. В верхнем ящике лежали счета, в нижнем — обрывки бересты с хозяйскими пометками. Я перебрала стопку и вытащила три листа, которые когда-то были частью большой книги, а теперь хранились отдельно, потому что были слишком хороши для счетов. Плотные, с водяным знаком, без линовки. Я сложила их стопкой, достала из ящика чернильницу, перо и промокалку, отнесла все на стол в большой зале и села ждать.