Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 77 – Александр Витальиев

Мира сказала тихо, не поднимая глаз:

— Я знаю, кто писал это письмо. Это почерк Северины Полк. Она у нас гостила летом, когда мама еще жила. Я видела, как она пишет.

Я положила ладонь на лист, прижала уголь, и тень под ней остановилась.

— Завтра, — сказала я, — ты это скажешь совету. Не я. Ты.

Утро пришло через серое окно, как вода через щель. Я не легла. Я сидела за столом в большой зале, и передо мной лежали три листа: чужое письмо, тетрадь Лины и чистый лист, на котором Лучик нарисовал страх. Угольный силуэт замер в углу листа, и я не хотела его трогать. Он был живой, пока его не трогаешь.

Дора принесла мне чай без подноса, просто в руках, как милостыню. Глиняная чашка, та же трещина на боку. Я отпила. Горький. Не чай, а наказание.

— Они там, — сказала Дора, кивнув на сени. — Ирма и две самки. В шубах. С бумагой.

— Я знаю, — сказала я. — Пусть войдут, когда соберется совет. Не раньше.

Дора посмотрела на меня, как на чужую, потом кивнула и пошла к детям. Я слышала, как она стучала в дверь детской каблуком, и как Мира встала, и как Лучик что-то промычал спросонок. Я допила чай, вытерла пальцы о подол и пошла к лечебной.

Там я зажгла свечу, закрыла дверь на ключ и достала из саквояжа серебряную коробочку с кольцом. Кольцо лежало на черном бархате, тонкое, без камня, с процарапанной буквой «С» и волчьим клыком, перевитым вокруг обода. Личная печать Марека для венчания первой жены. Я не отдала ему это кольцо вчера. Я не отдам его и сегодня. Это не мое, но это и не его. Это печать, которую он поставил на чужую руку и забыл спросить, хотела ли она этой руки.

Я положила кольцо обратно, закрыла коробочку и спрятала под тряпицу. Потом достала тетрадь Лины и нашла последнюю запись. Почерк быстрый, наклонный, буква «у» ходит вправо. «Я давно тебе не писала. У меня все хорошо. Работаю у добрых людей. Береги детей. Когда вернусь, все расскажу». Подпись: «Лина». Число, процарапанное ножом, за полгода до ухода.

Это она написала ему. Не чужой человек. Это она.

Я достала чужое письмо, найденное в кладовой, то, что Марек считал ее прощанием. Положила рядом. Буква «у» стояла ровно. Буква «д» была прямой. Это писал человек, который не торопился. Это писал человек, который хотел, чтобы поверили. Это писала Северина Полк, гостья лета, когда мама еще жила. Мира видела.

Я сложила оба письма вместе и перетянула тесьмой. Положила в саквояж сверху тетради. Если совет спросит, покажу оба. Если не спросит, покажу Лучику.

В коридоре затопали. Совет собирался. Я слышала голос Бронислава Карина, мягкий и ровный, как у человека, который привык решать чужие судьбы по бумаге. Слышала голос Ирмы, сладкий, с холодком. Слышала шаги Марека, тяжелые, неровные, человека, который не спал третьи сутки.

Я вышла из лечебной, заперла дверь, ключ убрала в левый карман, где уже лежал школьный ключ и береста с его подписью. Три вещи вместе. Я подержала их в кулаке, пока шла по коридору. Они были теплыми, потому что я не выпускала их из рук всю ночь.

В большой зале уже сидели. Дора поставила на стол глиняные чашки, не серебряные, и Ирма посмотрела на трещину, как на личное оскорбление. Бронислав Карин разложил бумаги, и я увидела сургуч: печать круга, не совета. Бумага, которая имеет право только советовать.