Книга Бывший. Твоя незабудка, страница 14 – Стася Ангелова

— Ярослав. Мы работали вместе. Женат. — Влада делает глоток, и ее передергивает. — Как узнал — привез конверт наличных. На аборт. Я брать не стала, швырнула ему обратно. Вечером смотрю — заблокирована везде. Классика.

У меня внутри всё сжимается. Богатый мужчина. Блокировка. Полное стирание из жизни без права на объяснения. Пять лет назад Мирон поступил со мной точно так же — просто вышвырнул в пустоту, отрезав все пути.

— Мама знает?

Влада поднимает на меня глаза. В них стоит злая, отчаянная влага.

— Мама меня выставила. У нее новые микрозаймы горят, она старые кредиты перекрывает, в которые влезла, пытаясь выплыть после того, как ты сбежала и лишила ее спонсора. Приставы карты арестовали. А тут я, с пузом и без работы. Знаешь, что она мне сказала? — Влада горько усмехается. — Сказала: «Это позор. Аська хотя бы миллионера в свое время окрутила, перспективу имела, а ты только позоришь меня на старости лет. Ни удержать, ни заработать не можешь». Тебе всегда доставалось лучшее, Ась. Даже в маминых упреках ты — умница, а я — разочарование.

Я с силой опираюсь руками о край металлической раковины. Мама. Человек, который всю жизнь стравливал нас, оценивая, кто выгоднее, кто удобнее, кто успешнее.

Мама не знала о моей беременности, когда я уезжала, но ей хватило самого факта, что я была рядом с огромными деньгами, чтобы сделать меня «хорошей», а Владу, пришедшую с реальной бедой, — выставить на улицу.

Я смотрю на сестру. На ее обветренные губы, на судорожно сцепленные пальцы, на этот выступающий живот. Пять лет назад я стояла на вокзале с одним чемоданом, вычеркнутая из собственной жизни. Сейчас передо мной сидит мое собственное искаженное отражение.

Я молча забираю у нее пустую кружку.

— То, что ты сделала, разрушив мою свадьбу, не прощается за один разговор на кухне, — чеканя каждое слово, говорю я. — Я тебя не прощаю.

Слышу, как Влада судорожно вдыхает, словно готовится встать и уйти под холодный дождь.

— Но я и не мама, — ровно продолжаю я, отворачиваясь к крану. — Беременных на улицу не выгоняю. Вон там, в углу, есть старая раскладушка. Можешь бросить на нее плед. Здесь хотя бы тепло. Останешься, пока не придумаешь, как жить дальше.

Она долго молчит. А потом я слышу тихий, сдавленный всхлип. Я не оборачиваюсь. Я просто включаю воду, чтобы дать ей возможность поплакать без свидетелей.

* * *

Ночью меня будит странный звук. Не ровное дыхание Стёпы, не барабанящий по стеклу дождь. Что-то похожее на приглушенную возню со стороны торгового зала.

Я осторожно спускаюсь по скрипучей деревянной лестнице с нашего спального яруса, стараясь ступать на самые края ступеней.

В зале темно, только свет от уличного фонаря пробивается сквозь стекло витрины, падая косой полосой на старое напольное зеркало у примерочной.

Влада стоит перед ним. В одной ночной рубашке, босая. На моих глазах она обхватывает свой живот обеими руками и медленно оседает на холодный кафельный пол. Ее плечи судорожно трясутся, но она не издает ни звука, до крови кусая костяшки пальцев, чтобы не разбудить нас.

В тусклом свете уличного фонаря ее фигура кажется абсолютно, безнадежно сломленной. Я молча стою на лестнице, до боли сжимая деревянные перила, и впервые за пять лет понимаю, что она заплатила за свою зависть сполна.