Книга Стать хищной птицей, страница 204 – Кира Брайан

Из обилия чужих голосов в домике и лиц, которые стали самыми родными, ему досталась маленькая птичка с подбитыми крыльями. Она уже исклевала ему все руки, но в самую страшную минуту все равно прижималась к Щеглу, моля о безопасности. Они остались одни в пустом доме, вынужденные решать непосильные вопросы и двигаться куда-то против течения. Не осталось больше ни кусочка от старого Гнезда, от привычных Птиц. Щегол еще раз посмотрел на Сороку и решил, что они так одиноки, но еще не сломлены, пока могут дышать.

Печь в Гнезде грела, но ни капельки не согревала, и Щегол вздрогнул от холода. Надо бы укрыть Сороку. Он потянулся за пледом, но та вздрогнула и встала с колен Щегла. Она подняла на Щегла заплаканные глаза и зажмурилась. Сорока совсем была не похожа на ту инфантильную и стервозную Птичку, которую Щегол встретил в первый день. Разве он мог тогда рассчитывать на то, что они вот так останутся с ней наедине? Разве думал о том, что Сорока сама потянется к нему за поддержкой? Она смотрела на Щегла буквально секунду, а потом снова прильнула к нему и обняла. Никогда прежде она себе не позволяла такой близости. Щегол как-то задумался, как бы сильно он хотел обнять Сороку, упереться подбородком в ее макушку и провести рукой по спине, почувствовать ее запах леса и сигарет. Только вот сейчас это объятие скорее обжигало своей беспомощностью, чем согревало, как и положено объятиям.

Он догадывался о том, что Глухарь для Сороки был ближе и дороже остальных Птиц. Их отношения напоминали скорее отношения отца и ребенка, чем просто сожителей. Сорока хоть и не показывала ему всей любви, которая на самом деле таилась внутри, но и не вела себя грубо, как обычно поступала с остальными. Щегол лишь частями видел их взаимоотношения, которые на самом деле были куда глубже и сложнее. За столько лет не осталось потребности в теплых словах и поддержке, но даже так последнее наставление Глухаря Щеглу были о том, чтобы он позаботился о Сороке.

— Мне страшно. Господи, мне так страшно, – шептала Сорока куда-то в грудь Щеглу. – У меня больше ничего не осталось. У меня никого не осталось. Все, чего я так боялась, случилось по щелчку пальца. Его убили. Убили. Убили. Еще и его убили. За что? Что он сделал? Он был мне роднее любого другого человека. А теперь… что осталось теперь? Этот мертвый дом и абсолютная неизвестность? Зачем оно нужно, если его больше нет. Мне так страшно.

— Мы что-нибудь придумаем. Мы не сдадимся. – Щегол продолжил гладить Сороку по волосам, приговаривая хоть что-то. – Мы переживем это. Обещаю, что переживем. Чуть-чуть перетерпеть и переживем. Мы с тобой со всем справимся.

Ему не найти правильных слов, которые успокоили бы Сороку. Щеглу не подобрать их навскидку и не найти путем долгих размышлений. Любые слова перестали иметь хоть какое-то значение, когда убили близкого человека. После Глухаря не осталось ничего. После смерти Сизого остался печальный дуб, хранивший несчастное тело молодого парня. Щегол один раз был там. Он сел у корней и просто молчал. Но после Глухаря остался лишь телефонный звонок, который стал фатальным. Щегол мог бы задаваться разными вопросами, что произошло и почему случилось именно то, что случилось. Но эти вопросы не дали бы ничего и оставили бы после себя только большую дыру. Она не заживет ни завтра, ни через месяц, ни через год. Она будет разворошена до самого последнего вдоха, и время никак не сможет залатать эту рану. Щегол знал по себе, что рана просто-напросто покроется коркой, но стоит мимолетно коснуться ее, как она заноет невыносимо сильно, напоминая о каждой минутке горя, которое они проживали с Сорокой на двоих.