Книга Стать хищной птицей, страница 243 – Кира Брайан

— Что уж теперь. – Ласточка вздохнула и погладила Сокола по щетинистой щеке. – Каждый день, каждую минуту, Скворец ты или Сокол, я люблю тебя. И пусть любить тебя очень больно, я не могу отказать себе в этой боли, ведь лишь благодаря этому я жива.

— Ласточка. Моя милая Ласточка. – Он прикоснулся лбом к ее лбу и запустил пальцы в темные волосы. – Как бы сильно я хотел отпустить тебя, дать тебе нормальную жизнь и счастье, которое ты заслуживаешь. Как бы сильно я хотел, чтобы сейчас ты отказалась от меня. Но я не могу. Ты, и только ты. Больше никого. – Сокол поцеловал ее влажные от слез щеки. – Только сегодня. Завтра ты передумаешь. Завтра ты выберешь себя. Завтра ты расправишь крылышки. – Он коснулся ее обветренных губ, вкус которых уже успел забыться.

— Это будет завтра. Но сегодня я с тобой. Подари мне напоследок тепло своего сердца, которое было холодным двенадцать лет. – Ласточка прикрыла глаза.

Сокол, вцепившись в пальцы Ласточки в первый и в последний раз, мечтал так на всегда и остаться в этом здании. Окаменеть и не проживать следующий день, лишь бы чувствовать это тепло от костра и от ее губ, что так робко касаются кожи. Лететь к небу на немыслимой скорости, пытаясь сильнее ранить друг друга, чтобы теперь пасть камнем на землю, разбиваясь насмерть, зато рядом. Жить в одной комнате около двадцати лет и только сейчас почувствовать единение сердец, что окончательно превратились в одно-единственное. Сменить несколько имен, начиная каждый раз с чистого листа. Только вот в каждом новом предложении речь все об этом. Все те же чернила, все те же слова и чувства, заставляющие сердце биться чуть дольше дозволенного. Связав друг друга по рукам и ногам, они тянули в разные стороны, шли в одном направлении и только сейчас вырвали себе все конечности вместе с веревками, все равно оставаясь лежать рядом. Без сил, без угла, лишь с костром и жаждой восполнить упущенные годы за одну последнюю ночь. Еще так далеко до заката, но что значит пара часов против прожженных лет? Он знал, что она будет свободной. Она чувствовала, что это прощание.

Все детство мать твердила мне: не высовывайся. Не кричи, не бегай, не привлекай внимания, ведь только так возможно прожить достойную жизнь. Достойная жизнь в ее понимании – это проработать на заводе отведенные годы, потом, приходя домой, слушать шипящее радио, потому что на телевизор денег не хватит. Есть вареную картошку на протяжении нескольких месяцев и, может, иногда баловать себя свиными легкими, ведь лучшего аналога мяса попросту не купить. По вечерам сиди дома и пиши сочинение о том, как провел лето. А лето я провел точно так же, сидя дома. На улице опасно, там бандиты. Они тебя побьют, ты ведь слабенький совсем. Было огромной радостью встретиться днем во дворе с друзьями. Но, Пашка, не смей уходить далеко, будь всегда в поле зрения. Будь добрым, скромным и обязательно улыбайся, ведь от улыбки станет всем светлей. И пусть ты сам сидишь в темном углу. Но ведь нужно быть благодарным за то, что имеешь, и ни в коем случае не посягать на большее. Из-за ее слепого страха я и сам начал бояться. Боялся за всех. Задержалась она на работе, значит, убили за гаражами. Плачет вечером, значит, снова не выдали зарплату. А если вдруг в дверь кто-то стучит, то это непременно бандиты пришли, чтобы деньги последние отобрать и мать прирезать.