Книга Месть ниоткуда, страница 30 – Михаил Михайлович Попов

Впрочем, духа уже состоявшейся катастрофы я в офисе не почувствовал. Все так же пялились в плоские мониторы сотрудницы, секретарша бойко трещала в телефонную трубку. Никто не выносил коробок с вещами. Только вот у меня сняли табличку. Мне опять стало немного обидно. Старый друг пожертвовал мною в первую очередь. Я попытался напомнить себе, что это же он давал мне работу два последних года, просто вынул ее, как фокусник, из воздуха и подарил, но благодарность не то чувство, которое можно переживать до бесконечности.

— Ну и что? — спросил Петрович равнодушно. — Взяли подписку о невыезде?

— Нет. Следствие-то не возбуждено. Но мне от этого не легче. Почему-то.

— А я тебе объясню почему.

— ?

— Твой подполковник, он был третьим в этой машине, которая сбила бабку.

У меня широко открылись глаза, даже выпучились — я видел это на своем отражении на застекленном портрете президента у Петровича за спиной. Я резко сузил глаза: так я выгляжу умнее.

— Иначе бы он так не рыл землю. И не сидел бы в камере.

Я вспомнил, что Марченко упоминал о третьем. Но о третьем ничего не знал Ипполит Игнатьевич. Это и понятно. Третий, видимо, случайно примазался к наряду — выпили вместе после службы или что-то в этом роде. Решили подвезти подполковника до дома. И его сразу же, как начальника, «отмазали», на самом первом этапе. Просто не вписали даже в фальсифицированный протокол. Но он-то вину свою чувствует и не хочет отвечать, как Рудаков и тот, второй, Карпец. Тогда надо разобраться с ролью дедушки. Он мстит только двоим, только штатным членам экипажа? Только вписанным в протокол? Ведь о третьем старик не заикался. Но Марченко все равно боится. Чего, спрашивается? Что старик со временем докопается до факта и его присутствия в пьяной машине? И узнает об отвратительной роли инициатора бегства с места преступления. А может, уже и знает. Становясь на колени перед Рудаковым, он подразумевал и Марченко.

В любом случае подполковник уверен, что Ипполит Игнатьевич действует по каким-то пока неведомым каналам.

Ничего не скажешь, фигурка получается зловещая — наш разъяренный вдовец. Зная его педантичный характер, я был уверен, что он будет докапываться до самых мелких деталей правды. Не верилось только в то, что у разгромленного горем пенсионера отыщутся силы для осуществления исчерпывающей и трудно организуемой мести.

Но было еще и такое соображение: действует не старик, а какая-то сила, а он, наоборот, не хочет, чтобы она действовала. Он же просил Рудакова — покайся! И Марченко, судя по всему, о чем-то таком догадывается. Он боится не Ипполита Игнатьевича, а того, чего и сам старик боится.

Сказать по правде, подполковника мне было не жалко, пусть бы даже им руководил и страх смертельной угрозы, нависшей над ним. Я вспомнил свою газовую камеру, свои позорные панические вспышки, свою тягучую тревогу, до сих пор еще не утихшую. И подполковник с его многословными, назойливыми разоблачениями мирового заговора стал даже как-то отвратителен; я не презирал его только потому, что все еще побаивался.

Мы немного пообсуждали с Петровичем обстоятельства этого, прямо скажем, диковатого дела и жуткой ночи, но было видно, что товарищ мой, включая свой сильный оперативный ум, большей частью сознания участвует в каком-то другом консилиуме.