Книга Месть ниоткуда, страница 41 – Михаил Михайлович Попов

Марченко сразу понял смысл этого моего душевного извива. Самое противное состояло в том, что, съехав в омут рефлексии «предательство — не предательство», я как бы признал важный практический факт — старик скрывается возле антенны. С чего я решил, что это так?! Но тут уж ничего нельзя было поделать, что называется — заиграно.

— Не ной: деда не тронем, ничего ему не будет.

— Почему это?

— Да я тут думал, думал — никакой он не мститель и в этих делах с балконом и самосвалом впрямую не виноват. Сам прячется от страха.

— Но, если он ни при чем, зачем он вам?

— Что-то важное он наверняка знает. Зна-ает. Твоя задача — сказать ему, что бояться нас нечего. Пусть идет к нам, будем вместе бояться.

Я согласился подумать.

Подполковник сказал, что пришлет машину, и положил трубку.

Уже через пять минут я звонил ему, чтобы все-таки отказаться. Ну ни с какой точки зрения мне не следовало мчаться в ту дыру. Кто решил, что он там? Двенадцатилетняя девчонка и полурехнувшийся подполковник. А если они каким-то чудом правы — я предатель, я выдам ненормальному менту беззащитного, несчастного старика на расправу. Уверения, что они его не тронут, — вранье! Кругом дрянь!

Я звонил, звонил, но подполковник был недоступен. Он выигрывал у меня эту партию с закрытыми глазами.

Нет, так просто они меня не втравят в свои игры. Растворюсь на время, как тот же Ипполит Игнатьевич. Переночую не дома, к которому Марченко пришлет свою идиотскую машину. Пусть она здесь потомится под окнами.

Я набрал номер Петровича. Ему я первому звоню, когда что-нибудь не так. Безотказность — великая вещь. Привыкаешь к ней, как к воздуху. И тем более сильно потрясает, когда с воздухом возникают проблемы.

Петрович на секунду взял трубку, глухо извинился и сказал, что выбегает из дому. У него все плохо.

Несколько минут я сидел как оглушенный, потом дошло — что-то с его парнем. Если бы ерунда творилась всего лишь с бизнесом, он реагировал бы не так.

Еще два телефона, где меня могли бы спокойно принять, не напрягаясь и не заставляя напрягаться, молчали.

Другие два телефона, где могли принять, но после церемоний и приседаний, двумя разными дружелюбными и благовидными способами отказали. Даже и не обидишься.

Василиса?

Нет уж. Живет одна, пока доеду, чего-нибудь приготовит вкусного, и можно сделать вид, что примчался только из-за внезапных барнаульских документов… Нет, нельзя!

Позвонил Любе Балбошиной. Она прямо заверещала от радости, пьяненькая, но деловитая. «Как хорошо, что ты согласился. Давай!» Прямо послезавтра у нее заезд каких-то интересных людей, буду гвоздем вечера. Договорились? Пока! Я вспомнил, о чем мы с ней договаривались. Фиг тебе.

И тут позвонили мне. Савушка. Со своей всегдашней программой: был на реке, туман такой задумчивый, как будто река думает. А ветла, если всмотреться, не к воде тянется, а обратно, то есть вырывается. Поэт. Приезжай, брось сейчас все и приезжай, дурень! Ведь пожалеешь, скоро всего этого уж не будет. Погода стоит как на заказ, никакие старики не упомнят: и вёдро, и под утро дождик, и все наливается соком, и ни ветерка, ни тучки днем. Природа старается, чтобы ее запомнили такой.

Он даже не предполагал, как близок я был в этот раз, чтобы сорваться и рвануть к нему на речную пристань. А правда — дел никаких, а там ветлы и вёдро. Но тут Савушка стал читать стихи. Он специально отъехал подальше от радиоактивной Москвы, дабы поймать незамутненную, росистую ноту.