Книга Месть ниоткуда, страница 42 – Михаил Михайлович Попов

Цвет неба до жути истончен,

Порывами мечется рожь,

И кажется воздух непрочен,

В нём скрыта тревожная дрожь.

* * *

Какая рожь? На дворе март! И потом, в трубку он поет благостно — а текст какой-то неврастенический: «воздух непрочен». Что за чепуха — вон, говорят, что «над всей Испанией безоблачное небо» именно в климатическом, а не в политическом смысле. Я высказал ему что-то в этом духе. Он тут же взвился, наоскорблял разными способами. Правда жизни и правда искусства — это не одно и то же. Он, как человек, может предаваться сладостному созерцанию разумного тумана, а глубинное поэтическое в нем бьет тревогу.

Господи, кто только не бьет эту тревогу: и врачи, и учителя, и экологи; тревога, она самая потерпевшая у нас. Савушка презрительно фыркнул в трубку и сказал, что я когда-нибудь захлебнусь своей бесплодной иронией.

Я слушал и думал: а ведь я его и на этот раз не пошлю. А приедет — буду с ним носиться. Чувство вины меня извиняет.

Я похвалил Савушку и положил трубку.

Ничего, встану пораньше, часов в семь, — и на метро к себе в «Зоил».

* * *

Я встал в полшестого и вышел из дому в шесть; деревья тонули во мгле, пахло городской сыростью. Собаки, рывшиеся в мусорных баках, выглядывали из-за них по очереди, ворона зевала на ограде газона. На детской площадке тяжело, хриплоголосо резвилась какая-то непротрезвевшая молодежь. Упорный парень крутил на детской карусельке двух хорошо одетых, но отвратительно хохочущих девиц. Я не успел даже раздражиться, потому что мне навстречу шагнул человек в форме. Где он тут мог скрываться? И если уж был подставлен сюда подполковником, почему не прекратил эту терроризирующую весь утренний двор тусовку на детской площадке?

— Поехали, — сказал сержант. Тот самый, вежливый, запомнившийся мне по ночному налету на мою квартиру. И, чтобы снять все вопросы, связанные с этой ситуацией, добавил: — У меня приказ.

Что было делать в этой ситуации? Пойти в милицию жаловаться на милицию? Рассчитывать на противоречия московских ментов с подмосковными — это все равно что пытаться Евросоюз натравить на Америку. Наверняка у сержанта и бумага какая-нибудь есть.

— Машина там.

Я сел на заднее сиденье, показывая этим, что еще не сотрудничаю с ними, а всего лишь подчиняюсь силе. Сержант не стал комментировать мое поведение. Рулил, как на гондоле по пасмурному венецианскому каналу, по узким коридорам между домами, разрезая поверхность длинных луж. Выехал на Стромынку, уже забитую машинами. В такую рань! Москва рано или поздно подавится своими автомобилями.

Сержант взял с переднего сиденья пластиковый файл с бумагами и, не оборачиваясь, протянул мне:

— Материалы.

Я думал, что это ордер на мой арест, — оказалось, распечатка всевозможных сведений о графе Кувакине. Мне не пришлось сидеть в интернете. Сержант протянул мне маленький фонарик, совсем такой же, какой был у подполковника там, в камере. При этом воспоминании меня передернуло.

— Здесь все, что удалось найти.

Вежливость сержанта подействовала на меня так же, как хохот тех девиц с карусели: сильнейшее раздражение завозилось в районе солнечного сплетения. Почему я должен все это читать и что-то в связи с этим соображать?! Есть же вот, пожалуйста, подчиняющийся приказам сержант — пусть он! Пусть он пробирается в логово иллюминатов и затаившихся сталинистов от науки! Водитель словно прочел мои мысли.