Книга Месть ниоткуда, страница 45 – Михаил Михайлович Попов

Кстати, интересный факт: аспирантка Ракеева (она что — превратилась в аспирантку обратно из кандидата?) стала на время сотрудницей института. Специализировалась не на исторической проблематике, а как химико-физик. Но потом была репрессирована и, кажется, погибла.

Директором был в то время некий Колпакиди. Утверждалось, что это он написал донос на Барченко. Копия доноса не прилагалась.

Колпакиди тоже взяли.

С его арестом связана единственная истерика, устроенная Калининым Сталину. Не исключено, что просто совпадение. А может, и нет. Да и странно: Калинин наезжает на Сталина… Нетипично. Или очень уж задело?

Колпакиди почти удалось совершить побег из внутренней тюрьмы ГПУ. Один из надзирателей сам открыл ему двери камеры, другой — межкоридорную переборку. Застрелен во внутреннем дворе. О судьбе надзирателей ничего не говорится. Меткий же стрелок умер под пытками. Чего хотели от него добиться, какой информации?

С этого момента деятельность института намертво засекречивается. Чем он занимался во время войны?

А после?

Какие-то информационные очертания проступают лишь в районе конца семидесятых. Обычный тусклый «ящик», возня с заурядными полупроводниками. Областной статус. Скромное финансирование. Собрание аутсайдеров от науки.

— Приехали, — сказал сержант, как будто ждал, когда я переверну последнюю страницу.

У меня плохой вестибулярный аппарат. Меня укачивает не то что на волне, но и на проселочной дороге. Чтение во время езды тоже тошнотворно. Не знаю, от чего мне было тяжелее: от процесса автомобильного чтения или от качества «информации». Я отошел к ближайшему столбу и наклонился, тяжко икая.

Сержант смотрел на меня без сочувствия.

Очистить желудок не получилось, потому что он был пуст. Вытирая рот голой ладонью, я вернулся к машине. Почему у меня никогда нет с собой платка? Потому что мать давно умерла, а жены никогда не было. Впрочем, это отговорка: я знаю холостяков, всегда снаряженных идеально чистыми платками.

— Это там, — сказал сержант, протягивая салфетку, вынутую из бардачка. Милиционер оказался цивилизованнее журналиста.

Я узнал это место. Именно сюда я привозил Ипполита Игнатьевича. Вон она, решетчатая металлическая вышка с большой тарелкой наверху. Чтобы добраться до ведущей к ней асфальтированной аллеи, нужно пересечь небольшую придорожную деревеньку. Передние дома истерично сверкали окнами, встающее солнце било в них из-за наших спин. Пролетающие трейлеры заставляли их на мгновение погаснуть, а потом они опять демонстрировали готовность сиять. В этой деревеньке всегда светило солнце, как в Альпах.

— Вам нужно идти туда. Видите, магазин и подстанция? Между ними.

— А не рано?

— Они открываются через полчаса. Идите. Ближе я подъехать не могу. Иначе они все поймут.

Я кивнул и отправился в сторону закрытого магазина.

Проулок был кривой, сжатый с двух сторон заборами и космами старой, сухой травы. Каждые пять-шесть шагов поперек дороги лежали лужи. Перешагнуть их было нельзя, приходилось огибать, семеня по краешку, хватаясь за стебли репейника, при этом один ботинок обязательно съезжал в воду.

Тишина, населенная только моим раздраженным сопением.

Нет — где-то, как старый, осипший петух, затарахтел мотоцикл — побудка для здешней техники.

Мужик стоит на крыльце, почесывая живот через майку. Смотрит на меня подозрительно. Да я и сам себе был подозрителен. В том смысле — а нормален ли я? Что я сейчас делаю? Зачем мне это нужно?!