Книга Гектор, страница 37 – Ольга Дашкова

Я слушала.

— В девятнадцать, когда пришел в контору, — продолжил он, — я думал, что это временно. Что отдам долг и уйду. Потом понял, что не уйду. Что это теперь моя жизнь, и альтернативы нет. Тогда и сделал. Чтобы помнить: ты можешь знать, что проиграешь, и все равно выходить. Это не глупость, это выбор.

Я смотрела на него.

Думала: он всю жизнь считал себя обреченным. Не в смысле смерти, в смысле пути. Что этот путь задан, и другого не будет, что можно только идти достойно, как Гектор шел навстречу Ахиллу. Без надежды выжить, с достоинством.

Семь лет с Никифоровым. Семь лет с именами, которых не достать. Татуировка в девятнадцать лет как напоминание, что обреченность — это не повод не выходить на бой.

Но возникла не жалость, это неточное слово, и он бы не принял жалость. Что-то другое, что-то похожее на то, что чувствуешь, когда понимаешь человека глубже, чем рассчитывала. Когда картинка, которую держал в голове, полная, выверенная, собранная по крупицам за недели, вдруг добавляет один штрих и становится другой.

Я думала о мальчике с книгой, которую принесла мать. Старое издание, рисунки, половина слов непонятна. Он читал про Гектора и что-то в этом узнавал в девять лет, в двенадцать — неважно когда. Узнавал что-то про себя раньше, чем стал тем, кем стал. Что можно идти вперед, зная, что впереди Ахилл. Что достоинство важнее исхода.

Потом в девятнадцать сделал татуировку. Чтобы не забыть.

— Гектор проиграл Ахиллу, — сказала я тихо.

— Да.

— Но это не конец «Илиады».

Он посмотрел на меня. Что-то в его взгляде едва изменилось, но я уже умела читать эти «едва». Они говорили больше, чем его слова, иногда.

— Нет, — согласился он. — Не конец.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд, и я думала: мы оба это знаем. Что Троя пала, но история не закончилась на Ахилле. Что после обреченности бывает что-то еще — если дожить. Если выйти на бой и каким-то образом выжить.

Он первым вернулся к схеме. Я вернулась к своей. Работали еще час молча. Но молчание было другим — не рабочим, не тем плотным профессиональным молчанием, которое у нас сложилось за эти дни. Это было молчание двух людей, которые сказали что-то важное коротко, и теперь несут это внутри, не разворачивая.

Вечером, когда лес за окном стал совсем темным и я закрыла ноутбук, он спросил:

— Ты читала «Илиаду»?

— Да, — сказала я. — В университете. На первом курсе, для общего курса литературы. Я тогда больше думала о Кассандре.

— Почему?

Я подумала секунду.

— Она знала, все что произойдет. И не могла остановить. Никто не верил. Это казалось мне самым страшным из всего, что там есть. Не война, не смерть. Знать и не мочь.

— Ты семь лет знала, что нужно сделать.

— Да.

— И не могла.

— Не одна, — посмотрела на него. — Пока не одна.

Гектор не ответил. Смотрел на меня дольше, чем обычно, дольше, чем те секунда-две, которые делали что-то с дыханием. Потом встал, прошел на кухню, поставил чайник. Просто поставил чайник. Больше ничего.

Но я сидела и думала, что Кассандра в конце была не одна тоже. И что это, наверное, что-то значило.

*Гектор*

На третий день мы нашли уязвимость в схеме Кравцова.

Нора нашла первой, я видел по тому, как она замерла над ноутбуком в середине дня. Такое бывает, когда ищешь долго и вдруг видишь: вот оно. Она еще не сказала ничего, просто замерла, и я уже знал, что что-то нашла.