Книга 21 день, страница 69 – Анна Гром

Дэмиан легонько постучал в дверь, повернул ручку.

Миссис Браунинг была в простом голубом платье с круглым воротником, такой фасон был старомоден, но вряд ли Шарлотта Браунинг выходила из дому. Дэмиан был похож на неё: такой же высокий, худощавый и остроскулый. Я не могла определить её возраст, миссис Браунинг выглядела моложаво. И совершенно нормально, если бы не одно но: она сидела в кресле и держала в руках книгу. Вверх ногами.

— Мама?

Она подняла на него глаза. Её лицо не показывало признаков болезни, взгляд был цепким и осмысленным.

— Эмиль? – с надеждой спросила она, по-детски сведя брови домиком и глядя на него снизу вверх.

— Дэмиан, – поправил её Браунинг.

И вдруг всё изменилось: её лицо осунулось, глаза помутнели и устремились в пол, сквозь книгу.

— Мама, это Флоренс.

Но миссис Браунинг перестала реагировать. Она замерла, словно статуя, и мне вдруг стало не по себе. Мне показалось, что ей прямо сейчас необходима помощь.

— Это нормально, – заметив моё замешательство, поспешил объясниться Дэмиан.

— Почему Эмиль? – шёпотом спросила я, встав у него за плечом.

— Шептать необязательно. Она сейчас не воспринимает внешние раздражители, – Дэмиан обернулся ко мне и подбодрил меня лёгкой улыбкой. Улыбаться ему сейчас хотелось меньше всего, я была уверена в этом.

Он подошёл к туалетному столику и указал пальцем на маленькую коробочку, на крышке которой золотой вязью было выведено это имя. Это была урна для праха, очень маленькая.

— Здесь часть останков моего брата. Отец каким-то образом сумел спасти их от уничтожения и обеззаразить. Оставил, как память. Что нас должно было быть двое.

Эмиль и Дэмиан Браунинг. Если бы их мать не совершила в ту ночь непоправимое, их было бы двое. И ни одному из них, вероятнее всего, не пришлось бы пройти через все те ужасы, запечатленные на фотографиях в массивных деревянных рамах. Или всё же пришлось – многоплодные беременности в наше время нередко заканчивались рождением только одного из близнецов. Или никого вообще, если второй плод погибал гораздо раньше срока родов и отравлял среду продуктами разложения.

— Не знаю, почему она упорно называет меня так. Психиатр говорил, что, возможно, это вина.

Он взглянул на меня. Мы стояли плечом к плечу в одной комнате с человеком, который был ровно что призрак – бессловесным, отсутствующим. Я повернула голову. Шарлотта всё так же смотрела в пол, сквозь перевернутую вверх ногами книгу.

— Ты её ненавидишь? – вдруг выдала я.

Этот вопрос заставил его задуматься.

— Не знаю. Иногда… может быть. Я не теряю надежды. Что она когда-нибудь очнется от всего этого и вспомнит кто я, – я заметила, как он перекручивал на мизинце кольцо, то самое, которое заинтересовало меня в первую нашу вылазку к вышке. Это было её кольцо, я почти не сомневалась. Я не сомневалась, что история его семьи всё ещё болела у него внутри. – Глупо, да?

Я вскинула голову, плотно сжала зубы. Это не казалось мне глупым, каким угодно, только не глупым.

— Я тоже не теряла надежды. До последнего. Даже когда он врезал мне под дых. Я думала, сдохну. Что лёгкие мне отшиб, думала. И даже тогда я надеялась. Надежда – очень поганое чувство.

Я выдрала из себя эти слова с мясом и кровью и вдруг почувствовала, что мне полегчало. Остатки груза воспоминаний о муже, которые мы с Нэлл долгие два года пытались скинуть с моей спины, вдруг свалились с меня окончательно, и я смогла, наконец, расправить плечи. Мне не хотелось плакать, слёз для Патрика Коэна у меня уже не осталось. Ему перепало достаточно.