Книга Сентябрь, страница 101 – Мехмет Рауф

«Ах, женщины, женщины, если бы вы только знали, какие уродливые, коварные, чуждые чувства таятся в сердцах мужчин, в то время как вы, тоскуя лишь по своей любви, по величию своей жертвенности, поддавшись чувствам, живете счастливо», – думал Неджиб.

И у Суад был такой растерянный вид, словно она поняла это, словно знала, к какой печали и низости ее влекут, и словно звала на помощь, – взгляд, полный безмолвного, но глубокого упрека, рожденного знанием всего и готовностью к самопожертвованию, – что разбивало его сердце. Неджиб так погрузился в эти мысли и чувства, так отдался им, что ничто – ни возвращение Сюрейи, ни произносимые вокруг слова – не могло прервать течение этих дум и чувств, а, возможно, лишь усиливало их.

Казалось, все существо Суад покрыла маска из слез, облако безнадежности; хотя малейшим словом, бессмысленнейшим взглядом она показывала, как всецело принадлежит Неджибу, ему одному, словно упоенная самоотдачей, – он замечал, как при одной возможности остаться одной на глаза ее ложится тень черной тревоги, и понимал, что в ней продолжается самая мучительная сцена драмы, что любовь достигла пламенной поры, когда необходимо принять окончательное решение, и что, хотя он и не знает, что делать, продолжать так невозможно. Он сознавал, что она бьется в последние мгновения муки и боли, борясь с необходимостью принести себя в жертву; он понимал это так ясно, что сердце его ныло от всей боли этой драмы, и он твердил про себя: «Ах, бедная, бедная Суад!»

И это он погубит ее, женщину, которую считал вручившей ему свою душу с такой самоотверженностью, лишь ему одному, женщину, чьей душевной чистотой он был пленен, – эту достойную уважения женщину он опозорит, отдаст на поругание, убьет, не так ли? Но зачем? Чтобы в конце концов, придя к разочарованию и раскаянию, к низости и унижению, погубить всю эту свою любовь, ее возвышенную красоту, ее неповторимое изящество, принести ее в жертву, чтобы презирать ту, которую любил, – так, что ли?

Тогда ему пришла на ум мысль, которой он увлекся. После того, как он любил многих за их тела и за это без исключения получал от всех лишь новые раны, – теперь ему захотелось полюбить одну, несомненно, самую достойную, лишь за душу и романтику, – теперь он пожелал воздать должное той честности и чистоте, которым он некогда столь поклонялся. И он изумился, внезапно ощутив в себе силы совершить это. После того, как Неджиб завладел душой Суад так безраздельно и единолично, все прочее казалось ему низменным, а уж тем более – подлым и безобразным.

Сие представлялось ему наградой столь же возвышенной, как и любимая женщина, достойной. Это было желание, сложенное из многих чувств, и он черпал силы в стремлении угодить им всем сразу. Это была не только любовь и жалость. То была благодарность, обожание, поэзия, страх, раскаяние, честь – все это и, наконец, еще добродетель… Да, добродетель, о которой он слышал от родителей, от старших, читал в книгах, добродетель, представленная как основа и цель всех человеческих законов, – приходила в последнюю очередь, и он пожимал плечами: «Добродетель… Должно быть, это такая птица, о которой все говорят, но которую никто не встречал!»

Увлекшись этой мыслью с первого порыва, он принялся ее приукрашивать: он видел в этом некий род брака, брака душ. Он сможет стать к ней гораздо ближе, чем Сюрейя, этот брак будет бессмертнее, возвышеннее, поэтичнее их брака; это будет связь, которую никакая земная скверна не посмеет очернить. Вместо того чтобы быть уязвленным теми страхами, что заставляют краснеть и не смотреть в глаза, тайными, подлыми поцелуями, – их любовь будет царить меж них чисто и ангельски, на глазах у всех, без страха быть услышанной и понятой, счастливая и избранная. Так они станут еще ближе друг другу, словно проникнут друг в друга, будут жить душевной искренностью друг друга… И, думая об этом, он приходил в исступление, это становилось потребностью. Ему хотелось сказать Суад: «Будь спокойна, пусть исчезнет мрак и тревога в твоих очах!» – и увидеть благодарность.